Чтение онлайн

Джон поджал губы. На глазах у щенка заблестели слезы — вот еще привычка, которой Джон был искренне возмущен. Прилично ли это — рыдать мужчине, будто нежной девице?

На них начали оглядываться, некоторые пьянчуги, очевидно, в предвкушении грядущего зрелища, повскакивали с мест. И Джон решил сменить гнев на милость — не доставлять же лондонскому отребью удовольствия? Махнул рукой:

— Сядь.

***

— Рад тебя видеть в добром здравии, отец. Как мама? Девочки? Хэмнет?

Уилл говорил преувеличенно оживленно, но глаз не поднимал. Он хотел сменить возникшую прямо с порога опасную тему, но, зная поистине ослиное упрямство Джона Шекспира, надежды было ничтожно мало.

— Тебе следовало бы писать домой чаще, чтобы знать это, — отвечал отец. — Думать о том, что женат, что твои дети, возможно, нуждаются не только в твоих жалких подачках, но и в отце, не в деде. Думать, Уильям, головой, а не своим блудливым отростком.

В другое время Уилл тот час бы ушел: он теперь вспомнил, почему бежал из дому, куда глаза глядят. Виной тому был не захолустный Стратфорд, не беспросветная жизнь и не его желание прославиться. Виной было вот это: ослиное упрямство, непоколебимая уверенность в собственной правоте и вечное, ворчливое недовольство Джона Шекспира всем и вся. А в особенности — своим старшим сыном.

***

— Зачем ты глумишься, Кит? — отрывисто спросил Нед, делая к нему шаг. — Неужели так сложно — хотя бы раз в жизни повести себя, как обычный человек?

Кит смотрел на него своими непроницаемыми, то ли черными, то ли серыми глазами: светлый ободок вокруг пары бездн. Этот взгляд мог значить все, что угодно, и не значить ничего. Но, скорее всего, старый друг просто снова насмехался над ним, не отступая, но и не идя навстречу.

Так и вышло.

— Нет, ну почему ты умолк, мой Тамерлан? — Кит взял со столика какую-то склянку, повертел в руках так любовно, будто в ней был весь смысл кажущегося бессмысленным разговора. — Ты продолжай. А я, так уж и быть, постою тут и подожду, пока поток твоего красноречия иссякнет. И затем пойду — у меня сегодня много дел.

Кит ершился, ерничал, и в то же время оставался спокойным — как море, терзаемое штормом лишь на поверхности бесконечной толщи вод. Кит был такой толщей — сколько ни ныряй, никогда не поймешь, что он чувствует на самом деле.

Но, будучи честным с самим собой, Нед Аллен не мог не признать, что выглядит сейчас преглупо. Ничего не объясняя, ни в чем не обвиняя, докапывался до занятого своими мыслями Кита с идиотскими вопрошениями невесть о чем.

— Перестань называть меня так, — буркнул Нед, и вынул из его руки ставшую теплой стекляшку. Зеркало отражало их положение в обратном порядке. В зеркале развернутые плечи Кита казались еще более наглыми, чем под ладонями. — Тамерлан связал нас с самого начала, ему и тебе я обязан, а в последнее время мне невыносимо ощущать себя обязаным. Кругом я должен! Хенслоу, Джоан, ты. Ты, ты, ты, снова ты, всюду ты, куда ни кинься. На улицах вывески и листовки с твоим именем. В «Розе» все только о тебе и говорят. Зайдешь в любой кабак — а там уже толпятся поклонники великолепного Кита Марло. Что уж говорить о тех ужасных борделях, где каждый мальчишка, кажется, знает твои привычки лучше, чем я…

— Зачем же ты повадился посещать эти места, если они так ужасны? — под его ладонями Кит всего лишь пожал плечами, и так и не стал вырываться.

Неду показалось, а может — показалось его отчаянью, — что это знак.

— Потому что мне нравится обманывать себя, что там я встречу кого-то, похожего на тебя. Или тебя. Или это будет лишь пьяным бредом — но какая разница?

Кит молчал, невыносимо, жгуче, пронзительно глядя на него темными глазами, а Нед продолжал — все более торопливо, боясь, что он вспыхнет прямо у него в руках, и исчезнет, вильнув хвостом саламандры:

— Я проклинаю день, когда Саутгемптон позвал меня на ту ужасную вечеринку. Теперь она снится мне. Но не вся — только те минуты, которые ты… Зачем ты делаешь это, Кит? Зачем теперь избегаешь меня? Зачем заставил смотреть на то, как они… тебя…

Вглядываясь в лицо напротив, жадно впиваясь в него зрачками, Нед думал о лице дамы, удостоившей его своего внимания. Даже под маской было видно, как красива ее обладательница — а что красивого было в чертах Кита? Почему, почему налюбовавшись своей новой покровительницей, Нед Аллен стал забывать ее прелесть тут же, как только перед ним, в опасной близости, оказался Кит Марло?

— Я и не думал, что ты такой идиот, — усмехнулся Кит.

Не помня себя, Нед ударил его по лицу.

Не слишком сильно, но звонко — такую пощечину он мог бы дать неверной или слишком нахальной любовнице.

***

— Думать, — продолжал Джон, не обращая внимания на то, что его сын ерзает на стуле, будто ему в задницу кто-то всадил портняжное шило. — Думать, что ни я, ни твоя мать не вечны, что здоровье наше не столь уж хорошо, чтобы денно и нощно нянчить твоих отпрысков вместо их законного отца. — Уилл вскинул на него свои неправдоподобно синие глаза. У бабки Джона по матери были такие же, и Джон со всевозрастающим раздражением заметил, что вышивка на дублете — точь-в-точь такого же цвета. Ну и вырядился сынок — ни дать ни взять гулящая девка в поисках крепкой елды. Помнится, во времена молодости Джона, когда еще под слоем белил и румян можно было рассмотреть лицо, девки из тех, кто покраше, все пытались такие ленты то в волосы вплести, то рукава подвязать. Чтоб под цвет глаз, значит, было.

— Но Энн… — лепетал тем временем Уилл, — мы с Энн…

Джон не стал слушать жалкие оправдания. Все это было уже говорено, и не раз, а особенно часто — перед тем, как Уилл махнул хвостом да и скрылся в клоаке, именуемой Лондон. Почти полтора года уже как.

— Я под тебя Энн не подкладывал. И свечку над вами не держал. Что там Энн, чего вы там с Энн, — не знаю. Я только вижу, как каждый день Хэмнет на дорогу бегает. Папашу своего блудного ждет. А папаша побрякушками весь обвешался — и в ус не дует.

Джон отхлебнул пива из новой кружки: получше, чем то, что ему подали, а все равно — гадость. Уилл ерзал все сильнее и кусал губы. Видать, все-таки проняло. И то — достиг бы чего в том Лондоне, работу нашел, раз уж оторвался от отцовского цеха, не стал продолжать семейное дело. А так. Стыдно кому из соседей сказать — писака, драмодел, стишки кропает. Некоторые дошли до Стратфорда — не при всех и прочтешь…

— Я должен с тобой поговорить, отец! — выпалил Уилл на едином дыхании и снова цветом стал, как полотно его сорочки.

— Ребенка ей, что ли, заделал? Ходят такие слухи.

***

Сказанное отцом сбивало с толку. О ком он говорит, какие слухи?

— Кому? — выдавил Уилл в ужасе, представляя и не представляя, о чем могли шептаться кумушки в Лондоне и Стратфорде. Неужели о том, что некая леди, супруга некоего графа, беременна от него? Но он никогда, нигде, ни словом не упомянул о ней…

— Ну, а кто тебя так одевает? В тряпки дорогие эти? Кто тебе вышивку выбирает, серьги твои, сорочки тонкие? Явно не на деньги Бербеджа принарядился. Есть баба какая-то богатая, а, может, и знатная, с которой ты блудишь, так? А муженек, небось, в отъезде был, а приезжает — а тут ему сюрприз, забеременала женушка, на портрет глядючи. Правду говорю, Уилл?

Уилл не знал, плакать ему или смеяться.

— Нет-нет, отец, ты ошибаешься. Я должен сказать тебе кое-что… Это очень важно…

***

Нед Аллен метал искры из глаз и громовые обвинительные речи с языка — будто играл очередную роль. Но он не играл, он жил тем, что высказывал сейчас Киту в лицо, обдавая скулы и губы горячим дыханием, а Кит и не думал, что руки его зайдут дальше тисканья за плечи и легкого встряхивания для понятливости.

Ошибся.

Нед ударил его по лицу — смазал, как кот лапой. Не выпуская когтей, но давая почувствовать вероятную тяжесть второго удара, если до него дойдет.