Чтение онлайн

Казалось, миледи, как попавшая под росу и ласковый мягкий дневной свет роза, была готова расцветать на глазах, упиваясь собственным манящим ароматом. Вот так, в очередной раз бросив играть и вывернув свою душу, как пьяница выворачивает свой скудный завтрак, перебрав с элем, Нед Аллен сумел удивительным образом угодить своей новой покровительнице.

Да и Кит, хоть и делал вид, что ершится, тоже остался доволен.

Им обоим было некуда бежать друг от друга — и Нед знал, что если Кит останется жив, то обязательно придет в его гримерную, размалеванную цветами, еще раз.

Оставалось с тоской думать о том, что скажет Хенслоу в ответ на подобный визит высокой особы — не ей, о нет, перед прекрасной дамой в бархатной полумаске он станет мести пол рукавами, пытаясь поцеловать край ее платья. Но что еще хуже — где-то вдали, за плечом своего ухватистого и ушлого дядюшки, стояла мисс Джоан Вудвард, держа на локте корзинку с пирожками, и смотрела на будущего мужа с немым сдержанным упреком. Этот взгляд можно было назвать смиренным — если бы Нед не знал, что кровь не водица, а жирная мамаша Джоан была той еще набитой деньгами и спесью стервой.

Выходило, куда ни бросайся — Тамерлан Великий в двух частях, в первой и второй, был продажен до мозга костей, и все зависело лишь оттого, которая из окруживших его плотным кольцом дам поставит больше.

Страсти улеглись, уступив место отвратительно тянущей, набившей оскомину повседневности.

— Благодарю вас, миледи… — Нед еще раз приложился к теплой, цепкой ручке графини, и поднял глаза на Кита — без желания удушить его на месте, но с ощущением крепкого, шероховатого поцелуя на губах. — А ты, Кит, ни о чем не беспокойся. Если госпоже будет угодно посвятить меня в дело, что занимает вас — я смогу быть полезен.

Кошелечек леди Эссекс развязался в очередной раз — и из него показалась блестящая золотая монетка, готовая упасть на раскрытую ладонь алчущего актера.

***

Старик Хэнслоу раздухарился — любо-дорого посмотреть.

Крыл направо и налево, брызгал слюной, вытирал с багровой лысины пот, и, глядя на него, нельзя было сказать, сколько в том было игры, а сколько — настоящего гнева. Все они тут были актеры, как ни крути. Театр затягивает, учишься играть, даже просто стоя на сцене и, может быть, не желая того. Но на то он и театр, за то Дик и любил его, а вот Катберт — тот нет, не понимал, считал пустым кривлянием, но вслух при папаше не озвучивал. Так они оба были воспитаны — в почтительности и уважении к старшим, не привыкли говорить поперек. Хотя вот сейчас, думал Дик, — вот это воспитание, накрепко вбитое папашиной тяжелой рукой, ему впрок не пошло.

Дик стащил с головы парик, отчего по затылку сразу пробежал холодок, забегая за шиворот. Дик поежился, запахнулся в королевскую багряницу, присел на край сцены, наблюдая за развернувшейся в «Розе» нешуточной драмой. Его дело маленькое — скажут играть, будет играть, благо роль — вот она, а на память Дик никогда не жаловался, мог запомнить любой объем за сутки, с самых ранних пор, как только папаша выпустил его на сцену в роли мальчишки-оруженосца. Смешно сейчас вспомнить, как дрожал тогда — аж ноги подкашивались. Боялся упасть, боялся, что полный зал, который тогда сливался в одно страшное многоглавое чудовище, будет смеяться над ним. Но обошлось. Потом была вторая роль, третья — и все мальчишки, слуги, оруженосцы. А девчонок он никогда не играл — за этим папаша следил строго. Дик не понимал, почему кому-то можно, а ему — нельзя. Но лишь до поры, потом уразумел, что прав папаша, нечего ему в этих ролях делать, если, конечно, хочет сохранить себя и не стать кем-то вроде Марло.

Так и хранил, а для кого — получается, для Топклиффа? То-то радости. Сейчас, конечно, поутихло все, до воскресенья, а то и до понедельника, спасибо — Страстная. А что дальше будет, Дик и загадывать боялся. А ведь как славно все могло быть без этого чудовища, поймавшего его в свою липкую, мерзостную паутину. Его Кэт, Китти — такая милая и нежная, что Дик не мог даже сейчас не улыбнуться, стоило глянуть в ту сторону, где из-за занавеса с любопытством выглядывала ее светловолосая головка.

Вот это — счастье, вот это — радость, что бы там папаша ни говорил, а говорил он о Кэт разное, и по преимуществу — ничего хорошего. Ну а что, ну не Аллен он, не может взять да и безо всякой любви жениться на племяннице Хенслоу, или дочке, черт их разберет, с их семейными связями, кто там она ему. Не таков Дик. Ему мечтается, что если и семья, то обязательно чтоб душа в душу, вот как у Уилла в пьесе. Хотя нет, с таким концом, как в той пьесе, пожалуй, не надо. И так, как у Уилла сейчас, — не надо тоже. Дик бы после того, что Марло сотворил, никогда бы к нему и на милю не подошел, Уилл же вон, побежал вприпрыжку. Интересно, чем у них там все закончилось, помирились? Наверное, раз Уилл так и не вернулся. Вот уж прихоть судьбы, — подумалось Дику, — никогда даже в страшном сне не приснилось бы, что будет переживать за отношения Кита Марло больше, чем за свои. А оно вон как все складывается.

Дик так задумался, что сцена «Розы» будто бы отошла на второй план и звуки вокруг затихли. Такое с ним бывало частенько, и Катберт в детстве подшучивал над ним, а папаша драл уши обоим. Кто-то сильно дернул его за полу плаща.

— Дик, да Дик же! — послышалось снизу, и опустив глаза, Дик, наконец, увидел Уилла. Ну, надо же, легок на помине. Уилл был взъерошен, растрепан, отчего-то перепачкан сажей и за плечами его болтался туго набитый мешок.

— Дик! — выпалил Уилл, глядя на рассеянного, будто вынырнувшего из сна друга. Как хорошо, что ты здесь. Надо поговорить. Срочно!

***

От обилия забот и воздуха голова слегка шла кругом. От усталости — ломило плечи и поясницу. Если бы Кит был кем-то вроде Уилла Кемпа, он бы поцепил на ноги серебряные бубенцы, пристукнул пятками, подскочив, и добавил что-то вроде: «А от счастья — болит задница», — но это было слишком нелепо даже для легкомысленного дня прощания с Лондоном.

Со сточной канавой, в которой, облипая грязью, варились все они — короли и шлюхи, чернокнижники и дьяволы, дамы и их поклонники — кем только судьба ни заставит сделаться того, кто нарекся актером.

По Темзе уже вовсю сновали лодки, похожие на сельдей, отодвигая носами надоедливый рыхлый лед — солнце пригрело как следует, и Пасха обещала быть что надо для гуляний, танцев и балаганных развлечений. Столица шумела, как шумела она в любой другой день — ей было плевать на тех, кто был исторгнут из ее зловонного, пестрого чрева прочь, точно так же, как скоро надоедали ей лезущие обратно. Кит же был весел — и он знал, что именно его веселье заставляет солнечный свет быть таким ярким, будто блики от лучей отражались разом в сотнях начищенных зеркал. Он и сам был зеркалом — в которое смотрелся лишь один человек.

Он и сам был солнцем, готовым выжечь дотла любое воспоминание и любую действительность, если бы в ней крылась угроза для впервые сделавшегося до боли четким отражения.

На Броадуолл народ толпился, напирал — но не было слышно привычного для вавилонских столпотворений стоголосого галдежа, замешанного на свином визге или гусиных криках.

— Так предайте же презрению этот рассадник разврата, эту гнойную кучу, где копошатся не люди — но отвратные черви, пожирающие нечистоты и гниющую плоть! Отвратите лица свои от соблазна и льстивой, обманчивой красоты греховных зрелищ — и взгляните в сторону церкви! — раздавалось над любопытно задранными шляпами, чепцами и голыми макушками совиное уханье пуританского проповедника, зажавшего подмышкой пухлую кипу яростно отпечатанных листовок, вышедших из-под чистейшего, святейшего и девственнейшего станка, что был бы, наверное, и вправду угоден Христу — если бы Спасителю не было чем заняться, болтая ногами с ближнего облака, зацепившегося за крыши Святого Павла. — Ибо те, кто называет себя языческими именами и шутит языческие шутки — суть обман и прелесть, лицедейство и обезьянье кривляние! И, прельщенные блеском, и краской, и реющими флагами, и ударами в барабаны, и пушечным стрелянием, вскоре обнаружите, что все исчезло, как пороховой дым, рассеялось туманом! Там, где были отроки, переодетые отроковицами, вертящиеся перед глазами мужчин, чтобы вводить их во грех — предстанут черти с вилами и вертелами! Где жид, сопровождаемый овацией, сигал в котел со смолой — окажетесь вы сами, и его мнимые муки будут казаться игрой рядом с муками истинными, вечными!

Кит зацепился о проповедь, как всякий щеголь хоть раз цеплялся прорезью в рукаве о дверную ручку или некстати подвернувшуюся голую ветку. Несмотря на спешку, он остановился — позади всех, кто слушал, раскрыв рот от сопереживания или же ухмыляясь с презрением. Его лица не коснулась ни одна из гримас крайности. Он был счастлив, он был свободен — потому мог говорить, не так уж ненавидя тех, кто выступал так же, как актеры и певцы, продавался так же, как шлюхи — только обманом пытался назваться иначе. Пузо очередного черно-белого пророка, взмахивающего рукавами, как куцыми крыльями, очевидно было налито и напитано пивом, как переспевшее яблоко — соком и солнцем. Или, быть может, слуга Божий был на сносях от Святого Духа, желая посрамить и переплюнуть Леди Богородицу?