Чтение онлайн

— Мне нужно будет уехать, Нед, — сухо и коротко сказал Кит, и, обойдя хозяйку этого дома и ведущего актера театра «Роза», направился к Аллену. У того беспокойно дернулся кадык, пока он заворожено следил за рукой Кита, огладившей край тяжелого дубового стола. — Возможно, надолго. И я бы хотел, чтобы ты пинал Джорджи хотя бы раз в день приходить ко мне домой и присматривать, все ли хорошо, не было ли краж или, того хуже, обысков. Если пожелаешь, можешь делать это сам… я был бы тебе благодарен за подобную услугу.

— Что стряслось?

***

— Топклифф взбесился раньше, чем мы могли предполагать, и удумал размазать по стене Гейтхауса Дика Бербеджа и Уилла Шекспира, который вчера наделал некоторых… глупостей, — пояснил Кит, но его слова тяжело достигали сознания Неда. Не стоило вчера столько пить — но Френсис была так щедра, а вина, известные на всю Англию сладкие вина ее мужа так хороши… — А потом соскрести их останки со стены и осквернить еще десяток раз. И я хочу помочь несчастным. Один из них — мой друг, второй — друг моего друга, и значит — почти мой друг тоже.

Когда Кит оказался совсем рядом, вплотную, так, что можно было ощутить запах и тепло его плохо прикрытого одеждой тела, Нед не нашел ничего лучше, чем огрызнуться:

— С каких это пор ты вдарился в христианскую добродетель и рассыпаешь налево и направо благодеяния?

Мягкое прикосновение пальцев, что могли быть вовсе не так ласковы, к щеке, не отрезвило его. Кит улыбался — улыбался ему, и был близко, так близко, как вчера была добрая леди, теперь взирающая на них издали с неподдельным интересом, вспыхнувшим в прищуренных глазах.

— Это не добродетель и не благодеяния. Я люблю Уилла, и его дурость заодно, Уилл считает Дика своим ближайшим другом. Ты же любишь меня, и потому сделаешь то, о чем я прошу.

— А если не сделаю?

Леди чуть слышно вздохнула. Что это был за вздох, Аллен успел изучить накануне.

— Если не сделаешь? — переспросил Кит все с той же сонной, счастливой, самодовольной улыбкой, которую хотелось стереть с его лица кулаком, и с усилием опустил и отвел руку Неда, сжимавшую тонкую ночную сорочку. — Все, что я описал тебе, называется — связи. Так бывают завязаны друг на друге герои пьесы, а бывают — живые люди из плоти и крови. Чаще всего. И людей много, друг мой, очень много — в этом чертовом городе и за его пределами. Так вот… Ты спрашиваешь, что будет, если я получу отказ? Ничего не будет. Значит, я найду кого-нибудь другого, кто лучше удовлетворит мои потребности.

***

Дик сначала хотел сказать: «Не ваше дело». Грубо, конечно, ну а кто такой ему Хэнслоу, чтобы вычитывать его, как мальца какого-нибудь, вроде Гофа?

Хватит и папаши с Катбертом, сыт по горло отеческими наставлениями и братскими увещеваниями, будто им больше делать нечего: Дик то, Ричард се. А что Дик, что Ричард? Посмотрел бы он на них, какие бы они стали, посети они этого мерзкого старикашку хоть раз, увидь ту страшную комнату с волосами. Или вот поцелуй… При мысли о поцелуе Топклиффа к горлу вновь подступила тошнота. Дик испугался не на шутку — не хватало еще опозориться в «Розе», и так смотрят все как на дурачка какого — посреди зимы побриться на лысо, да еще и кому — актеру!

Паша так и орал: «Ума совсем, — говорил, — решился, последние крохи растратил! А все из-за придурковатого твоего Шекспира, из-за Марло, кол ему в глотку, тоже нашел с кем связаться. Я ли, — кричал папаша, — тебя не предупреждал, не говорил тебе по-доброму! А дальше что — сосаться будешь со своим Шекспиром и Марло по подворотням, позорить мои седины? Хватит того, что шлюху в дом привел — на улицу выйти стыдно, в глаза соседям глянуть!» Про шлюху, значит, вспомнил, даром, что Кэт была тут же, бедная девочка, как будто ее вина была, что другого ремесла для хорошей одинокой девушки в Лондоне днем с огнем не сыскать. А про тридцать сребреников, за которые родного сына палачу продал — так про то молчал, как в рот воды набрал. Ну а что говорить, сыновей много, можно одного на ремни для Топклиффа пустить, не жалко.

Дик тогда, конечно, не смолчал, все сказал, что думал: и про то, как папаша сам женился, и про Топклиффа, и про то, что носится со своим театром, как курица с яйцом, а дальше носа не сунет, а кругом такие дела творятся — страшно честному человеку жить на этом свете! Тогда — не смолчал, папашу чуть удар не хватил, перепугались не на шутку все, Кэт вон посреди ночи за водой даже бегала к колодцу — к вискам папаше приложить, да к шее.

Тогда — не смолчал, а вот при Хенслоу приходилось опускать глаза в пол, как девице на выданье. Хотя Хеэнслоу был тот еще пройдоха — такой и за полпенни кого угодно продаст, хоть сына, хоть мать родную, и глазом не моргнет.

— Это для роли, сэр, — пробормотал Дик. — Новая роль в новой пьесе.

И старый лис, конечно же, уцепился, в него, как гончая, даже кустистые брови задвигались, как гусеницы, в предвкушении тайны конкурирующего театра.

— Новая роль?

И Дик врал отчаянно, напропалую, понимая, что пропал, играл такого себе простачка-дурачка, в конце концов, актер он, или нет?

— Да, новая пьеса, знаете ли, планируем ставить после Пасхи, комедия, несколько авторов… — и добавил для вежливости и убедительности, — сэр.

Хэнслоу забарабанил пальцами по столу.

— Комедия, значит… Несколько авторов… Ну, хорошо, мастер Бербедж, подыщем вам какой-то парик…

***

Какая счастливая все-таки подруга, думала Белла, когда по одному только слову, что она-де к невесте мастера Бербиджа, тяжелые двери «Розы» растворились, впуская ее внутрь. Белла с трепетом вступила за расшитый золотым и алым занавес, и замерла в нерешительности, не зная куда идти. Все было такое чудное, такое чарующее — ну прямо в сказку попала! Вот бы и ей так, вот бы тут поселиться и жить — что бы угодно делала, мешала бы краски, шила бы, вышивала бы, убиралась и таскала актерам сидр и пиво, ублажала бы, может, даже — а что, да за такую жизнь ничего не жалко.

Подруга нашла ее сама, обняла порывисто, зачастила:

— Ах, душка, как хорошо, что ты пришла, а я так переживаю за мастера Дика, душка, прям страсть. Сам не свой прямо, с тех самых пор, как первый раз поехал к милорду Топклиффу, а уж со второго — как подменили…

— Неужто бьет тебя? — всплеснула руками Белла, вглядываясь в подругу. Вот и счастье, вот и благородные, все они одинаковые, одни миром мазаны, разве что может, вот мастер Уилл не таков, да мастер Марло. Поэты — они ж как небожители…

— Нет, что ты, что ты, душка Белла, мастер Дик хороший, он же никогда… нежный такой, — Китти даже слегка покраснела. — А только знаешь, так и мечется, так и мечется, ночами не спит, а как спит, так тоже мечется, стонет, кричит, бывает даже!

***

— Ты-то? — горько усмехнулся Нед, и упоительные ночи, проведенные в этом доме, расползлись из его памяти, как туман или наваждение, уступив место другим, совсем другим воспоминаниям. Ему говорили — те немногие, кто сразу узнал об удаче быть представленным одной знатной леди, поклоннице Тамерлана и его завоеваний: берегись, чем больше у бабы денег, которыми она может распоряжаться на свой суд и ряд, тем опаснее становятся ее желания. Оступишься — и она тебя сотрет в порошок, сколько ни гоняй азиатских царей в своей сколоченной из шпона колеснице. Но настоящая опасность, настоящая топь — она была ближе, и понятнее, и страшнее. Нед стоял на одинокой кочке посреди бесконечного болота, так и норовящего затянуть его. На одном берегу была мисс Вудвард, белокурая Джоан, носящая ему свои знаменитые, тающие во рту пироги в накрытой салфеткой корзинке каждый день. На втором — роскошные прелести графини Эссекс и запах ее восточных духов.