Чтение онлайн

Лева прервал его, вставая из-за стола. Лицо его было пунцовым, глаза за стеклами очков сузились и выглядели теперь не такими большими, как обычно.

– Ладно, - процедил он.
– Я все понял. Извини, что залез в твой замечательный сюжет со своими немытыми руками! Куда нам! Мы же в международных олимпиадах не участвуем!

– Лева, ты что?!
– Максим тоже встал.

Лева, не отвечая, быстро вышел из кафетерия.

Расстроенный Максим поплелся к выходу, досадуя на себя за то, что поделился сокровенными переживаниями с человеком, не способным их понять, и за то, что обидел друга. Слушать гадости про девушку из медальона тоже было неприятно.

Прав был дед Ибрагим, когда говорил ему, что делиться знанием следует крайне осмотрительно. Тысячу раз прав!..

***

Никаких осознанных - "сказочных" по терминологии Алонсо - снов Максим не увидел ни в этот, ни в последующие дни. Частенько вообще не помнил, что именно ему снилось. Не помогали ни попытки как-то настроиться перед засыпанием, ни медитации, которые, как Максим помнил через воспоминания Алонсо, были описаны в рукописи "Свет в оазисе".

Хотелось понять, что вообще такое "я". Если сознание Алонсо в течение столетий после смерти каким-то образом где-то сохранилось, значит, "я" не было продуктом биологической активности. Его нельзя было свести даже к мозгу, поскольку и мозг тоже является частью физического тела. Но это и не мысли, так как их содержание постоянно меняется. Душа? Но что это такое? Нечто постоянное? Нечто вечно изменчивое?

Максим все чаще задавался вопросом, чем именно является для него сознание того юного любознательного и начитанного белокожего мавра, жившего на рубеже 15-го и 16-го веков. Памятью о собственной прошлой жизни? Непонятно как подхваченной информацией в том странном пространстве бреда, в котором он пребывал в больнице? Ответа не находилось, но Максиму нравилось считать вспоминаемую жизнь своей собственной, даже если в действительности это не было правдой.

Он все чаще мысленно переговаривался с Алонсо, и эти диалоги напоминали ту детскую игру, когда третьеклассник Максим Олейников в воображении своем обращался ко второкласснику Максиму Олейникову, сравнивая их жизненный опыт. В этом ведь не было никакого расщепления сознания: в действительности третьеклассник был продолжением второклассника.

Теперь человек двадцатого века обращался к человеку позднего Ренессанса, и от этого не возникало никакого душевного разлада. Максиму нравилось считать, что он является продолжением Алонсо.

В этих внутренних диалогах Максим иногда намеренно становился как бы на точку зрения Алонсо и начинал смотреть на мир двадцатого века его глазами, обнаруживая в самых привычных явлениях современности нечто неожиданное, необычное, новое. От такой смены ракурса мир повседневности сразу начинал сверкать различными гранями и красками, переставая восприниматься скучным и предсказуемым. В такой внутренней игре уже не только Максим изучал мир Алонсо, но и Алонсо исследовал мир Максима. И то, и другое вызывало жгучий интерес.

Многое начинало удивлять: от женской помады в патроне до возможности записи и сохранения звука и изображения, все эти магнитофоны, радио, телевидение, кино, автомобили, поезда, самолеты, электронные вычислительные машины. Авиация была особенно восхитительна. Человек научился летать, воплотив в реальность мечту стольких поколений!

Выходца из эпохи Возрождения с ее средневековыми корнями безмерно поражало современное состояние гигиены: туалет со сверкающим унитазом в каждом доме, вся система канализации, ванна, душ, горячая и холодная вода, белая кафельная плитка, блестящий металл душевых установок и кранов, мыло, зубные порошки и пасты, шампуни, дезодоранты (даже несмотря на то, что их надо было "доставать", выстаивая очереди в больших универмагах "братских" стран, вроде венгерского "Балатона" или югославского "Ядрана").

Удивительнее всего было видеть упоминание этих предметов в каком-то итальянском фильме, где без того, чтобы умыться и почистить зубы, не начинали свой день даже священники. Алонсо очень хорошо помнил, как относилась святая католическая церковь к телесной чистоте в его дни. Чистоплотность легко могла навлечь на человека подозрение в том, что он тайно исповедует иудаизм или ислам. Несчастный подозреваемый рисковал закончить свою жизнь на костре инквизиции.

Но дед Ибрагим был прав, говоря, что христианство, как и любая другая вера, не было чем-то неизменным, раз и навсегда застывшим в одной форме. Это был изменяющийся организм. Ибрагим предвидел, что в силу изменчивости всего сущего, когда-нибудь христианство станет намного терпимее, чем это было в его дни. Сейчас Алонсо, возрождаясь к жизни через сознание Максима, видел именно такой мир, где христианство породило и небывалую доселе терпимость, и беспрецедентную в исторических масштабах массовую чистоплотность. По этим двум показателям современная цивилизация далеко обошла даже знаменитую своими достижениями в этих областях Римскую империю.

Впрочем, чтение исторических книг навело Алонсо (или Максима?) на мысль, что нынешнее состояние мира является не столько продуктом христианства, сколько результатом столетий борьбы и компромиссов между церковным, языческим и светским сознанием, между разными направлениями в самом христианстве, в котором победителей не оказалось, а сторонам пришлось научиться сосуществовать в рамках одной и той же европейской цивилизации.

Но в любом случае факт был налицо: священники теперь боялись микробов и вирусов больше, чем ереси.

Максим решился наконец проверить, знает ли он испанский, или это его фантазии. Включил радио, покрутил колесико настройки, нашел что-то подходящее. Язык, конечно, сильно изменился со времен Алонсо. Но в целом его строй был ясен. Намного непонятнее было содержание: Алонсо, как и Максим, не мог знать понятий, относящихся к современным реалиям политики, быта и технологии. Но сразу стало ясно, что для того, чтобы "догнать" убежавший на пятьсот лет вперед язык, потребуется совсем не мучительная, а, напротив, весьма увлекательная работа с помощью текстов и словарей.

В большом книжном магазине на проспекте Калинина Максим купил новеллы Сервантеса на испанском. Первую же новеллу - она называлась "Цыганочка" - Максим-Алонсо прочитал залпом и все понял без словаря.

Вообще страсть к книгам, которую дед Ибрагим привил Алонсо с самого его детства, теперь пробудилась и в Максиме. Алонсо, благодаря возвращению к жизни с помощью Максима, оказался в настоящем книжном раю. Книги были повсюду - дома на полках, у отца, у тети Лили, у друзей, у Дымова, в библиотеках!

Алонсо набросился на них, читая без устали, жертвуя порой сном и едой. Читал все, что только попадалось. Сначала официально изданные книги. Потом - машинописные копии самиздата, часто почти совсем "слепые", которые в изобилии водились у тети и у добрейшего бонапартиста Николая Ивановича. С предвкушением безграничного наслаждения думал Максим-Алонсо о том, что скоро придет время, когда будет прочитано все, что хранится в домах знакомых людей, и тогда он начнет записываться в малые и большие библиотеки!