Чтение онлайн

Мы вас видим каждый день, ходим по пятам за вами, но не применяли террора. Теперь на ваш террор отвечаем красным террором. За одно выселенное хозяйство уничтожим и ваших пятьдесят» [13] .

— Вот пропасть, прости господи! Ты его на ногу, а он — в сторону! — ворчал Заводнов, встревоженный яростным стуком в ворота. — И валенки нынче стали непослушные, и люди беспокойные, суматошные какие-то! Ишь, громыхают, аж стекла дрожат!

Нюра накинула шаль и на ходу бросила:

— Сидите, батя! Я сама!

Она выбежала на крыльцо и громко крикнула:

— Кто там?! Чего как бешеные ломитесь?

— Убери собак да открывай! А то из винтовки палить станем…

— Кто вы? Чего надо?

— Чего, чего! На постой прибыли! Открывай!

Калитка снова задёргалась от мощных ударов.

— Вот беда! — откликнулась Нюра. И соврала: — А у нас батюшка тифом мается… Сейчас отворю, коли охота заразиться!

Удары в калитку прекратились.

— Ну, черт с вами! — уже мягче проговорил из-за калитки грубый голос. — Кому охота от тифа сдыхать. Давай хлеба, и мы уйдём.

— Сейчас вынесу! Не стучите!

Недавно из Армавира в Ставрополь мимо Заводновых по шляху торопливо прошли красные части. Оборванные, запылённые, голодные. Отступали от самой Тамани, через горы. А сейчас белые прут. Нахлынули марковцы, алексеевцы. Злые, как черти. Особенно лютовали корниловцы. Шныряли по домам, выискивали красных и дезертиров, пороли жён партизан.

— Держите хлеб-то! — крикнула Нюра, подбегая к калитке. — Через забор переброшу. Ловите!

— Да ты б, баба, хоть калитку открыла. Что мы волки. что ли!

— Нельзя! Собаки у нас злые…

Нюра подставила к высокому забору дробину и просунула. между рядками колючей проволоки хлебину.

— Ну, берите, что ли!

— Эх ты, баба–ягодка! — растрогался один из стоявших у калитки. — Кабы б не тиф этот самый, я б тебя успокоил!

— Двигай, двигай, служба! Лучше тиф, чем холера! — отшутилась Нюра.

Казаки ушли, а Нюра уже так и не легла спать.

Рано утром она побежала в центр станицы, чтобы узнать новости. Вернулась бледная, взволнованная.

— Страсти-то какие! Прямо против церкви виселицу ночью поставили. А на виселице три удавленника. Может, большевики. Я как увидела их, так и обомлела. Насилу с места тронулась. Тут подъехал ко мне какой-то офицер. Наклонился, говорит: «Скажи, где живёшь? Нынче ночью буду у тебя в гостях!» Насилу от него отвязалась. А в Хамселовке что делается — не приведи господи! Свиней из закуток тянут, кур ловят. Нашим Ковалевым заказали хлеб выпекать. Постояльцев у нас полон двор—и все офицеры. — И помолчав, добавила: — А ругаются — и не приведи господи! Что ни слово, то мат. Вот как! Говорили — кадеты образованные люди. А наша Гашка забрала детей, замкнула дом и перебралась к моей матери. Не хочет Гашка хлеб выпекать. А мамаша уже другой постав заквасила. Гашка плачет, боится, что её пороть будут за гвозди, что из Михеевской лавки унесла.

Тарас свесил голову с печи.

— По Гашке этой давно плети плачут. Вредная баба! Ну, а казаков не берут?

— Какое там не берут! По заборам расклеены приказы: от 18 до 50 лет забирают в свою армию. Папашку моего уже вызвали, да не возьмут — кила у него. Пять овец кому-то отвёз, — смеясь, прибавила Нюрка и тише добавила: — Говорит, из Хамселовки все мужики в горы подались, чтоб белым не служить.

Алена всплеснула руками.

— Господи, а в горах-то што? Дом родной — штолича? Ведь леса непроходимые, звери лютые. Рази они там долго продержутся? Переловят их белые и выдушаг, как кур.

— Всех не переловят. А лучше в лесу, чем на виселице, — вздохнул Тарас. — Теперя, может, где-то там в ущельях, в лесах дремучих и наш Митька укрывается. Ведь говорят же, што Мишка его видал возле Невинки.

Алена заплакала:

— Чего он там не видел? Мишке сбрехнуть — раз чихнуть! Раззвонил, не знай чего.

Она подошла к окну и стала глядеть на юг, на зубчатую цепь гор. Темная кромка вековых лесов оттеняла снежные вершины.

— Ой, господи, может, там наш сынок Митюшка?

Тарас закашлялся и стал размышлять вслух:

— Может, там, а может, с белыми явится. Разве теперь угадаешь. Мишка не сбрехал, что Кубанский полк, как возвратился с турецкого фронту, весь сдался красным под Невинкой. Хто умнее был — ноги на плечи да по домам. А вот Митька не заявился. Ума, видно, не хватило на это дело.

— Брешет твой Мишка! Брешет, — запальчиво выкрикнул дед Заводное.

Он не мог допустить, что его внук у красных.

— Ну и хорошо, что Митя домой не явился, — подала свой голос Нюра. — А явился бы, заставили красных ловить. Мобилизовали бы его белые. А Мишка тоже от войны не отвертелся — к Шкуро в карательную сотню попал, да ещё десяток шомполов получил за то, что на чердаке отсиживался.

— Во–во! Такому шарлатану, как Мишка, не впервой плети получать. Он с детства, стервец, отчаянный!

Тарас, кряхтя, слез с печи. Сел на лавку, стал смотреть в окно. Вся семья стояла и, глядя на белеющие вершины гор, гадала о судьбе Митьки.

Тарас в раздумье проговорил:

— Нашему Митьке место с кадетами. По нашему положению ему не место с босяками.

Нюрку всю передёрнуло от слов свёкра. Она метнула на него недобрый взгляд.

Дед поддержал сына:

— Што правда, то правда! Эти революции долго не удерживаются. Вон в пятом грду чем кончилось для урупцев? Поддержали бунтовщиков и в Сибирь попали.

Думается мне, что наш Митюшка у белых. Вот плюнь на меня, если унучек не вернётся домой с золотыми погонами!

Нюра дёрнула губами, стараясь скрыть усмешку, и тихо возразила:

— Теперя, дедушка, до золотых погонов дослужиться нетрудно. Стоит попасть в «волчью» сотню Шкуро — погоны есть. Как поглядишь, сколько теперя разных прапоров по улицам шатается — палку кинь в собаку, в прапора попадёшь. А толку? Этих прапоров тоже колотят, как зайцев. Уж лучше нехай наш Митя в горах переждёт, пока эта кутерьма уляжется.

А мать Митьки, казалось, не слушала, о чём говорят вокруг. Она немигающими глазами все ещё глядела вдаль, будто там, в синеющих непроходимых лесах, видела она своего сына. Затуманились её глаза, и одна за другой по дряблым щекам покатились слезы.

Холодный дождь хлестал по лицу всадника. Храпя, лошадь упорно шла навстречу ветру по косогору. Там впереди где-то должны были быть кошары. Но за серой завесой дождя ничего не было видно.