Чтение онлайн

— Объясни ты мне, — просил его Евсей Иванович. — Затеяли революцию рабочие Петербурга, поддержали московские, ну и в других там городах. Почему затеяли, мне понятно, кому неизвестно, што война силы измотала, голод доконал рабочих. Невтерпеж стало — вот и взбунтовались В пятом году тоже из-за этого бунт поднимался, хоть и не дошло до того, чтоб царя сбросить. А вот што надо этим большевикам? Не могу понять. Видно, опять жиды подзуживают, не иначе как погубить Россию хочут.

Новый участковый слушал атамана посмеиваясь.

— Вы, Евсей Иванович, как малое дитя рассуждаете! Ведь нынешняя революция — это не та революция, что в пятом году была. Это другая революция. — И раздельно произнёс: — Социа–листи–ческая! — Участковый поднял указательный палец вверх и, обведя в воздухе круг, продолжал разъяснения: — Это, господин атаман, та революция, которая весь земной шар может пожаром охватить, и тогда нашему брату жандарму вместе о атаманами, не говоря о буржуазии, наступит конец.

Атаман сокрушённо качал головой и думал, что хорошо бы снять с себя ярмо атаманское, да как? «Убьют меня не за здорово живёшь вместе с этим новым начальником. Уж очень он грамотный», — размышлял атаман.

Ему было понятно, почему бедные казаки бегут к красным. Но что там делает Митрий Заводнов? Или взять его же, атамана, семью. Старший сын Василий, в чине есаула, где-то под Орлом сражается против красных.

А об Алексее слух прошёл, что дезертировал из армии белых и к красным перекинулся.

И целыми ночами не спал атаман, пытаясь распутать узел, затянутый жизнью.

В одну из вьюжных декабрьских ночей явился домой Василий. Украдкой постучал в окно, с оглядкой пробрался в родной дом.

Точно изголодавшийся волк, накинулся есаул на домашнюю снедь. Рвал крепкими зубами мясо, глотал, не прожёвывая, хлеб, запивал крепким самогоном. А когда наелся, закурил и сказал отцу:

– — Папаша, дела наши дрянь! Отступаем! Бросайте своё атаманство к чёртовой матери, пока не поздно! А что Алешка наш у красных — может, это и к лучшему… Глядишь, сдамся ему и выкрутит он, не чужой ведь.

К Атаман молчал и покряхтывал.

До зари пробыл сын дома, а потом, распрощавшись с родителями, ускакал.

После этого атаман почти перестал бывать в правлении, ссылаясь на болезнь. И вправду, он осунулся и похудел.

Работника атаман рассчитал, пояснив ему:

— Не такая теперь жизня настала, чтобы в дому работников иметь!

Дома решил Евсей Иванович сделать себе тайник. Всей семьёй трудились. Во двор чужих не пускали. Вывели внутри кухни новую стену из досок. Заклинцевали, обмазали и побелили. Вход в просторный застенок устроили под печью, сбоку, да так, что никто в жизни не догадался бы, что это вход в тайник. Из тайника в чащобу молодого вишенника пробили маленькое окошечко — лишь бы человеку можно было вылезти, уж если на то пойдёт. Забор у Колесниковых высокий, каменный, ворота и калитка жестью обиты, изнутри на засов ^запираются, цепных собак на ночь спускают.

Тревожно жил атаман, боялся прихода красных.

Тихо, пустынно в зимней степи. Потрескивают под ветром мёрзлые кустики и былинки. Тонким, хрустящим гололёдом покрылась земля. Желтая луна то выглянет из-за тучи и мёртвым светом зальёт степь, то спрячется.

Медленно, опираясь на палку, едва бредёт по степи кто-то. Часто останавливается. У высокого косогора, за которым начиналась станица, упал. Видно, идти дальше уже не было сил. Любопытная луна выглянула из-за тучи, осветила бледное девичье лицо. Женщина зашевелилась, с трудом поднялась на ноги.

— Святая дева Мария, — шептала она. — Дойти бы домой живою, у отца и матери прощения попросить, а там что будет.

Вот и двор Матушкиных. Опустившись у калитки на гнилую колодину, женщина заплакала, в первый раз заплакала после того, как сбежала из дому с Яшкой.

Подбежал лохматый Барбос, радостно заскулил и лизнул хозяйку в лицо.

— Барбосушка, милый! — простонала Аксютка. — Узнал! Она обхватила руками шею старой собаки и зарылась лицом в жёсткую шерсть. Барбос не вырывался. Он приветливо помахивал хвостом.

С трудом Аксюта добралась до крыльца. Из щели прикрытых ставень просачивался желтоватый огонь коптилки. Она с трудом повернула щеколду на двери.

— Бог милости прислал! — смиренно приветствовала она родителей.

Мать, сидя на лавке, пряла, отец чинил хомут. Увидев дочь, они оцепенели от неожиданности.

— Аль не рады, что в родительский дом вернулась ваша дочь? — спросила Аксютка, криво улыбаясь. —Ранетая я… Умирать домой пришла.

Мать всплеснула руками, вскочила с лавки и успела подхватить пошатнувшуюся Аксюту. Отец отбросил хомуты и тоже бросился к ней.

Они спрятали дочь в тёмной кладовой. Боялись вызывать фельдшера. В станице стоял карательный отряд. Узнают белые — несдобровать. Аксюта металась в кладовой трое суток. Мать лечила её своими средствами, но ничего не помогало. Утром на четвёртые сутки Аксюта скончалась. Под подушкой у неё оказалась записка. Косыми, ломаными буквами было написано: «Папаня и маманя, простите меня и не вините! Любовь у меня была большая к Яшке. Вместе с ним в лесах скрывалась и вместе воевала против беляков. А дело красных — правое, верьте».

Долго по складам разбирал Аксютины каракули отец.

— Видно, дрожали руки у доченьки, трудно разобрать, — проговорил он, передавая матери письмо. — Прощения просит у нас.

Мать зашила письмо в шёлковую тряпочку и, как ладанку, стала носить у себя на груди.

Последние обозы белых покинули Ново–Троицкую на рассвете. В станице осталась только небольшая казачья часть под командой есаула Василия Колесникова. Ему было приказано на несколько часов задержать передовые цепи красных, чтобы дать возможность обозам укрыться В закубанских лесах. А подъесаулу Петьке Сорокину было приказано провести мобилизацию ново–троицких казаков. Сорокин и его подручные плетьми и наганами выгоняли прятавшихся станичников. Всех без разбору стариков и молодых казаков сажали на лошадей, вооружали чем попало, вплоть до вил и охотничьих дробовиков, гнали их на станичную окраину и распределяли по канавам и густым окраинным садам.

В глубоком рву, за своим садом, с ржавым охотничьим ружьём сидел Карпуха Воробьев. Чуть в стороне от него с вилами–тройчатками пристроился Илюха Бочарников, а ещё дальше с обрезами в руках Костюшка и Миколка Ковалевы.

— Я так считаю, Карпуха, — говорил Илюха Бочарников. — Ежели нас мобилизовали, то должны дать подходящую оружию! Красные-то, они ведь не сено, чтоб я на них с вилами пер.

— Ты это Петьке бешеному сказал бы, кум! — ответил Карпуха. — Я ему про винтовки говорил, а он рычит, как собака, да наганом мне в харю тычет.