Чтение онлайн

— Может, останешься? Вместе добежим до штаба, разъясним.

— Был я уже там, — твердо отрезал Павло.

Мостовой отъехал от Батурина. Жилейцы посторонились. Егор вглядывался в лица бойцов и командиров. Это были люди, которых он не раз водил в бой; с ними он делил тяготы военной страды.

Многие казаки открыто смотрели ему в глаза, некоторые отворачивались. Он замечал и тех, кто глядел на него с ненавистью, заранее положив руки на эфесы клинков.

— Кто останется на фронте, ко мне! — резко, тоном приказания, выкрикнул он.

Казаки зашумели. Первыми вынеслись Сенька и Шкурка. Ряды дрогнули. Возле Егора стали пристраиваться все новые и новые всадники.

Батурин выжидал, опустив голову. Когда две группы вооруженных людей выстроились друг перед другом, он подъехал к Егору.

— Кому полковой скарб? — тихо спросил Батурин.

— Тому, кто воюет.

— Даю согласие.

Мостовой стал бок о бок с Батуриным.

— Жизнь большая, Павло, — сказал он, — будет всякого… А про станицу известие докинешь, что там и как там. Ты думаешь, у меня к ней сердце охолонуло?

Павло молча отъехал, отдал команду к построению и поскакал по глухой степной дороге. За ним тронули звенья. С Батуриным ушло сто тридцать восемь казаков при четырнадцати повозках обоза и двух пулеметных тачанках.

Батурин вел отряд с короткими привалами и ночевками. В Ейском, Кавказском и Лабинском отделах Миша видел много войск. В Тихорецкой базировались броневые поезда, на площадках пульмановских платформ стояли орудия разных типов и калибров. Каплей в море казался малочисленный отряд, который пропускали всюду с обидным безразличием и насмешками.

По Республике проводилась мобилизация.

Жилейцы заводили разговоры в станицах и постепенно, пока добрались до Жилейской, растеряли красные банты и повязки на шапках. На Галагановских хуторах замазали краской звезды и лозунги, выведенные на боевых тачанках.

В станицу въехали ночыо. Огийченко подтолкнул глубоко задумавшегося Батурина.

— Второй раз с воины заявляюсь, и все с собачьей совестью.

— Да, слава не великая.

— Тогда нас трое в звене было, — сказал Огийченко, — я, Буревой, Лучка. А теперь… один я со всего звена. Лучку продырявили. Буревой, не иначе, шашку наточил, Деникину подарок… — Огийченко заметил Мишу. — Мальчишку поспать отпустил бы.

— Не след отца с матерью беспокоить, пущай до утра у меня перебудет.

— Какое же беспокойство? Рады будут.

— Радость шелудивая. Сына с первого похода, как конокрада, встречать — глухой ночью. Когда развид-неется, вместе его сдадим.

На мосту им преградили путь подводы, груженные разным домашним имуществом. К повозкам были привязаны коровы, на подушках сидели старики и дети. Павло остановился. Его сразу узнали, но подходили с опаской.

— Чего вы, — удивился Павло, — что за путешествие надумали? Цыгановать?

— Хуже, Павло Лукич, хуже. От Советской власти спасаемся.

Павло вспыхнул:

— Как это от Советской власти?

— Не серчай, Павлушка, — шепнул Огийченко, — старик говорит справедливый, сурьезный вполне…

— Броневик на разъезде стоит. Контрибуцию требует. Вроде не все оружие сдали.

— Какое оружие? Толком говори.

— До шашек и кинжалов добираются. И для чего им в броневик кинжалы?

— Чего ж вы тикаете? — спросил Павло. — Куда?

— В Южный лес подаемся, Лукич. А если перевоз богатунцы не закрыли, за Кубань уйдем, на Гунибовский юрт, там до гор ближе. Грозят сто снарядов по станице выкинуть.

Павло помчался по пешеходным обочинам моста. Сухая и мелкая земля брызнула вниз между досками. Подводы беженцев терялись в темноте боковой улицы. Батурин круто свернул и пропал в переулке, выходящем к берегу Саломахи.

— До'Степки! — крикнул Огийченко, сближаясь с Мишей.

Or реки повеяло гнилыми запахами и сыростью. В камышах кричали деркачи, крякали утки, над обрывами белела куриная слепота, ночью похожая на заснувшие гусиные стайки.

Шульгин жил возле речки, невдалеке от Мостового. У дощатого забора курчаво распустились молодые акации. Батурин проскакал до ворот. Они были завязаны. С хриплым лаем бросились к забору собаки. Павло разогнался, перемахнул через забор и, не слезая с коня, застучал в ставню рукояткой нагайки.

— Степка! Степка!

На порожек, во всем белом, вышел отец Шульгина.

— Степка в Совете! В Совете Степка! Третьи сутки домой не приходит.

Старик прокричал так, будто его в эту ночь уже десятый раз осаждали такими же вопросами и точно такие же безумные всадники.

Батурин ворвался в кабинет председателя Совета, так хорошо знакомый ему, и остановился на пороге. Навстречу ему бросился, раскрыв объятия, Шульгин.

— Павел Лукич! Павлушка!

За столом сидело человек пятнадцать членов Совета, и среди них Харистов, Меркул и Антон Миронов с Бога-туна. Все они были и обрадованы и поражены неожиданным появлением Батурина.

Павло, отстранив Шульгина, подошел к столу. Вслед за ним в комнату набились жилейцы его отряда.

— Чего это вы над станицей мордуете, а? Может, доложите?

Шульгин схватил со стола какую-то бумажку, подал Батурину. Пальцы Степана дрожали.

— Почитай, Павел Лукич, почитай. Ультиматум.

Батурин взял бумагу, пробежал ее глазами, смял и сунул за борт черкески.

— Сорок минут осталось! — неожиданно закричал Шульгин. — Сорок минут! Читал? Через сорок минут сто снарядов по станице выпустят, а? Сто снарядов! — Шульгин вплотную подошел к Батурину. — А ты (меня начал хаять. Сто снарядов! А за каждый снаряд станица должна заплатить по тысяче рублей николаевскими тому же броневику… контрибуцию… Народ в лес бежит, в лес. Кто же это Советскую власть конфузит? Кто?..

Батурин сжал руку Шульгина, остановил его.

— Посади на коней всех дневальных и всех, кто может. Веди на разъезд. А я своих трону. Забрать надо броневик и допытаться, что там за люди. Какому они богу поклоняются.

Батурин скакал к полустанку. Не отставая от него, мчался Миша, забывший и про сон и про усталость.

Бронепоезд стоял на первом пути, повернув орудия в сторону недалекой станицы, закрытой белесым дымком предутреннего тумана.

Батурин, обогнув рощицу невысоких кленов, выскочил на перрон. По асфальту дробно зацокали подковы. Часовые, прикорнувшие на багажных тачках, бросились к бронепоезду и принялись колотить о стенки прикладами. Залязгали дверцы, и из вагонов запрыгали люди.

— Командира! — закричал Батурин. — Командира!

— Я командир.

Перед Батуриным появился курчавый человек, без шапки, в генеральской шинели, накинутой на обнаженные плечи. Батурин сразу узнал командира бронепоезда, в свое время задержавшего их у разъезда Мокрый Ба-тай при походе на Ростов.

— Ага, так это опять ты?

— Я, — важно заявил командир, не понимая, в чем дело.

Батурин вынул ультиматум, отданный ему Шульгиным, сунул человеку в генеральской шинели.

— Ты ппсал?