Чтение онлайн

— Мартини, ты уже два дня видишь эти штуки по всей доске. Неудивительно, что я проигрываюсь в пух и прах. Скажи, Макмерфи, как можно сосредоточиться, когда Мартини сидит рядом и галлюцинирует по миле в минуту.

— Чесвик, ты меньше смотри на Мартини. У него как раз все нормально. Давай-ка выкладывай триста пятьдесят, а Мартини сам о себе побеспокоится; разве мы не берем с него плату каждый раз, когда его штука оказывается на нашей собственности?

— Подождите минуту. Их та-ак много.

— Не волнуйся, Март. Ты только сообщай нам, на чью собственность они попадают. Тебе еще раз бросать, Чесвик. Ты выбросил двойню, так что давай снова. Молодец. Фу-ты! Целых шесть.

— Попадаю на… шанс: «Вы избраны председателем совета; уплатите каждому игроку…» Надо же, проклятье!

— Это чей отель на Редингской железной дороге?

— Друг мой, каждому ясно, что это не отель, а депо.

— Нет, подождите…

Макмерфи обходит свой край стола, поправляет карточки, приводит в порядок деньги, выравнивает свои отели. Из-под козырька кепки, точно визитная карточка, торчит стодолларовая банкнота — дурные деньги, как он их называет.

— Скэнлон, приятель, по-моему, твоя очередь.

— Ну-ка, дайте кости. Сейчас разнесу всю доску на кусочки. Поехали. Так-так, передвинь меня на одиннадцать, Мартини.

— Хорошо, сейчас.

— Да не эту, придурок. Это же не фишка, а мой дом.

— Они одного цвета.

— Что этот домик делает в Электрической компании?

— Это электростанция.

— Мартини, ты же не кости трясешь…

— Да пусть трясет, какая разница?

— Это же несколько домов!

— Ух ты. Мартини выбрасывает целых — дай-ка посчитаю, — целых девятнадцать. Хорошо идешь, Март. Ты попадаешь… А где твоя фишка, приятель?

— А? Вот она.

— Она у него во рту, Макмерфи. Замечательно. Это два шага по второму и третьему коренному зубу, четыре шага на доске, и ты приходишь на… на Балтик-авеню, Мартини. Твоя личная и единственная собственность. Везет же людям! Мартини играет уже третий день и практически каждый раз попадает на свою собственность.

— Хардинг, заткнись и бросай. Твоя очередь.

Хардинг собирает кости своими длинными пальцами и, как слепой, ощупывает их гладкую поверхность. Пальцы того же цвета, что и кости, будто он их выточил другой рукой. Он встряхивает кости, они стучат у него в руке, катятся и останавливаются перед Макмерфи.

— Ого! Пять, шесть, семь. Не везет тебе, приятель. Снова попал в мои обширные владения. Ты мне должен… ага, двести долларов, пожалуй, хватит.

— Жалко.

Игра все идет и идет под стук костей и шелест игральных денег.

Бывают периоды — по три дня, года, — когда ничего не видишь, а догадываешься, где находишься, только по динамику, орущему сверху, который, словно бакен с колоколом, звонит в тумане. Когда туман более-менее рассеивается, пациенты вокруг ходят беззаботные, будто не замечают даже легкой дымки в воздухе. Мне кажется, туман каким-то образом действует на их память, а на мою — нет.

Даже Макмерфи, видимо, не понимает, что его туманят. А если и понимает, то старается не показывать вида. Он старается вести себя так, чтобы никто из медперсонала не заметил, если он чем-либо обеспокоен; знает, что лучший способ досадить человеку, который портит тебе жизнь, это делать вид, будто он тебя совсем не беспокоит.

Макмерфи по-прежнему придерживается учтивых манер в общении с медсестрами и черными, что бы те ему ни сказали и к каким бы уловкам ни прибегали, чтобы вывести его из себя. Случается, какое-нибудь правило приводит его в бешенство, но он силой изображает из себя еще более вежливого и воспитанного человека, чем прежде, и вдруг понимает, насколько все это смешно: правила, укоризненные взгляды, которыми эти правила пытаются навязать, манера разговаривать с вами, словно вы трехлетний ребенок, и когда он видит, как все это смешно, то начинает смеяться и заводит их до предела. Он думает, что будет в безопасности до тех пор, пока может смеяться, и, действительно, выходит, что это так. Пока. Лишь однажды он потерял контроль над собой, и все видели, что он взбешен, но не из-за черных или Большой Сестры, не из-за того, что они что-то сделали, а из-за больных, из-за того, чего они не сделали.

Случилось это на одном из собраний группы. Он разозлился на больных, потому что они вели себя слишком осторожно, — куриное дерьмо, как он выразился. Он принимал у всех ставки на финальную серию матчей, которая должна была начаться в пятницу. Он рассчитывал увидеть игры по телевизору, хотя время не совпадало с тем, когда можно было смотреть передачи. За несколько дней на собрании он задает вопрос: можно ли выполнять уборку вечером, в телевизионное время, а игры смотреть после обеда. Сестра отвечает «нет», чего он, собственно, и ожидал. Она объясняет, что распорядок дня тщательно продуман и выверен и любые перестановки приведут к неразберихе.

Это его не удивляет, так как исходит от сестры, удивляют его острые. Когда он их спрашивает, что они думают по поводу этой идеи, все как воды в рот набрали и попрятались, скрылись из виду в своих клубках тумана. Едва их видно.

— Послушайте, — обращается он к ним, но они не слушают. Он ждет, когда кто-нибудь скажет хоть слово, ответит на его вопрос. А они ведут себя так, будто ничего не слышат. — Да выслушайте, черт вас побери, — говорит он, когда никто не шелохнулся, — среди вас, по крайней мере, двенадцать человек, которые очень хотят узнать, кто выиграет эти матчи. Вам что, не любопытно посмотреть их?

— Мак, я не знаю, — наконец вступает Скэнлон. — Я уже привык смотреть шестичасовые новости. И если перестановки в графике действительно поломают весь распорядок, как утверждает мисс Вредчет…

— К черту распорядок. К вонючему распорядку можно вернуться на следующей неделе, когда серия закончится. Что вы думаете, ребята? Давайте проголосуем за то, чтобы смотреть телевизор после обеда, а не вечером. Кто за это?

— Я, — выкрикивает Чесвик и встает.

— Отлично. Кто еще за, поднимите руки?

Тянет руку Чесвик. Несколько человек оглядываются — найдутся ли еще дураки? Макмерфи не может поверить своим глазам.

— Что за ерунда? Я думал, вы можете решать голосованием вопросы порядка и тому подобное. Разве не так, док?

Доктор кивает, не глядя.

— Ну, хорошо. Кто хочет смотреть игры?

Чесвик еще выше тянет руку и свирепо смотрит на всех. Скэнлон мотает головой, но поднимает руку на подлокотнике кресла. И больше никто. Макмерфи словно язык проглотил.

— Если с этим покончено, — объявляет сестра, — продолжим собрание.

— Да-а, — говорит он, сползая в кресло, козырек кепки почти касается его груди. — Да-а, наверное, продолжим ваше сучье собрание.

— Да-а, — произносит Чесвик, смотрит на всех тяжелым взглядом и садится, — продолжим чертово собрание. — Он чопорно кивает, потом опускает подбородок на грудь и хмурится. Ему доставляет удовольствие сидеть рядом с Макмерфи и чувствовать себя таким храбрым. Первый раз в его проигрышных затеях с ним рядом союзник.

После собрания Макмерфи не хочет ни с кем разговаривать — настолько взбешен и возмущен. К нему подходит Билли Биббит.