Чтение онлайн

Врачи-ординаторы, черные и сестры тоже смотрят на нее, ждут, когда она пойдет по коридору, уже подошло время назначенного ею самою собрания, ждут, чтобы увидеть, как она поступит, когда теперь всем ясно, что и она может терять самообладание. Она знает, что за ней наблюдают, но не двигается с места. Не двигается даже тогда, когда они не спеша тянутся по коридору в комнату медперсонала, без нее. Я замечаю, что вся аппаратура в стенах безмолвствует, будто ждет, когда она поднимется с места.

Тумана уже нет нигде.

Вдруг вспоминаю, что мне полагается убирать комнату медперсонала. Я всегда убираю ее, когда они проводят собрания, уже многие годы делаю это. Но сейчас мне так страшно, что я не могу встать со стула. Я всегда убирал эту комнату, потому что они думали, будто я глухонемой, но теперь, когда они видели, как я поднял руку по приказу Макмерфи, разве они не догадались, что я слышу? Неужели они не сообразят, что я не был глухим все эти годы и слышал секреты, предназначенные только для их ушей? Что они сделают со мной там, в комнате для персонала, если им все известно?

Тем не менее они привыкли видеть меня там. Если меня не будет, они наверняка поймут, что я не глухой, они решат: вот видите? Он не пришел на уборку, разве это не доказательство? Совершенно ясно, что нужно делать…

До меня начинает доходить, какой огромной опасности мы подверглись, позволив Макмерфи выманить нас из тумана.

Рядом с дверью, прислонившись к стене, стоит черный, руки скрестил на груди, розовый кончик языка бегает взад-вперед по губам, смотрит, как мы сидим у телевизора. Глаза, как и язык, тоже бегают, перебегают с одного больного на другого, останавливаются на мне, и я вижу, как его кожаные веки слегка приподнимаются. Долгое время он наблюдает за мной, понятное дело, думает, почему я так вел себя на собрании группы. Но вот он накренился вперед, отлепился от стены и идет в чулан, где хранятся швабры, выносит ведро с мыльной водой и губкой, поднимает мои руки вверх и надевает на одну ручку ведра, словно подвешивает котелок над костром.

— Пошли, Вождь, — обращается он ко мне. — Давай-ка встанем и займемся работой.

Я не двигаюсь. Ведро покачивается на моей руке. Не подаю вида, что слышу. Он пытается меня обмануть. Просит еще раз подняться и, когда я снова не двигаюсь, закатывает глаза, вздыхает, наклоняется, берет меня за шиворот, слегка дергает, и я встаю. Засовывает губку мне в карман, показывает в сторону коридора, где находится комната медперсонала. Я иду.

И пока я иду по коридору с ведром, — вжик! — как всегда, уверенно, быстро и властно меня обгоняет Большая Сестра и поворачивает в дверь. Я удивлен.

Остаюсь в коридоре один и замечаю: вокруг прояснилось, туман исчез. Только там, где прошла сестра, веет холодом, и в белых трубках освещения под потолком, похожих на бруски сияющего льда, циркулирует замерзший свет; они напоминают покрытый инеем змеевик холодильника, специально испускающий белое свечение. Бруски эти тянутся до самой двери комнаты медперсонала в конце коридора, куда только что свернула сестра; эта тяжелая стальная дверь похожа на дверь Шоковой мастерской в Главном корпусе, только на ней еще номер и на высоте головы маленький стеклянный глазок, чтобы персонал мог видеть, кто стучится. Я подошел ближе и замечаю, как через глазок сочится свет, зеленый, едкий, как желчь. Собрание медперсонала вот-вот начнется, поэтому и сочится зеленое, а когда собрание подойдет к середине, желчь зальет все стены и окна так, что мне придется собирать все это губкой и выжимать в ведро, а потом еще отдельной водой смывать осадок в унитаз.

Уборка в комнате для персонала всегда неприятное дело. Никто не поверит, что мне приходится убирать на этих собраниях: жуткие вещи, яды, вырабатываемые прямо порами кожи, кислоты в воздухе, такие сильные, что могут растворить человека. Я видел это.

Я бывал на таких собраниях, когда ножки столов скручивались и корежились, стулья завязывались в узлы, а стены скрежетали друг о друга так, что из комнаты можно было выжимать пот. Я бывал на собраниях, когда разговор о пациенте шел так долго, что этот пациент материализовался из воздуха перед ними, голый, на кофейном столике, уязвимый для любых дьявольских помыслов, которые возникали у них в голове, и тогда, вываляв его в страшной грязи, они делали из него отбивную.

Вот почему я им нужен на этих собраниях: потому что после такого грязного дела кто-то непременно должен здесь убрать, а так как комната персонала открывается только на время проведения собрания, то это должен быть такой человек, который не смог бы проболтаться о том, что у них происходит. Это как раз я. И я так долго этим занимаюсь — смываю, протираю, вылизываю — и в этой комнате, и в старой, деревянной, на прежнем месте, что персонал даже не замечает меня. Я двигаюсь, делаю свою работу, а они смотрят сквозь меня, как будто меня нет, и если бы я не пришел, то единственное, что бы они заметили — это почему по комнате не плавают губка и ведро с водой, как обычно.

Но на этот раз, когда я стучусь в дверь, Большая Сестра смотрит в глазок прямо на меня и не сразу открывает дверь, на это у нее уходит времени больше обычного. На лице ее прежнее выражение, мне кажется, сильное, как всегда. Остальные помешивают сахар в чашках с кофе, стреляют сигареты, как они это делают перед каждым собранием, но в воздухе пахнет грозой. Сначала мне кажется, из-за меня. Потом замечаю, что Большая Сестра даже не села и не побеспокоилась налить себе чашку кофе.

Она дает мне проскользнуть в дверь, при этом вонзает в меня свои буравчики, закрывает дверь на ключ, круто разворачивается и некоторое время снова свирепо смотрит. Ясно: подозревает меня. Я надеялся, что она слишком расстроится из-за неповиновения Макмерфи и не обратит на меня внимания, но по ней не скажешь, что это выбило ее из колеи. Она четко мыслит и теперь гадает, как это мистер Бромден все-таки услышал, что острый Макмерфи просит его поднять руку при голосовании? Она соображает, как это он догадался бросить тряпку и сесть рядом с острыми перед телевизором? Никто из остальных хроников этого не сделал. Она задумывается, уже не настало ли время проверить нашего мистера Вождя Бромдена.

Поворачиваюсь к ней спиной, лезу с губкой в угол, затем поднимаю ее над головой и показываю всем в комнате, сколько на ней зеленой слизи и как усердно я работаю, потом вновь склоняюсь и тру усерднее обычного. Но как бы усердно я ни работал, как бы ни старался делать вид, будто не ощущаю ее присутствия, все равно чувствую, что она стоит у двери, сверлит мне череп и через минуту проникнет внутрь, тогда я не выдержу, закричу и расскажу им все, если только она не отведет взгляд.

Тут до нее доходит, что на нее тоже смотрят, смотрит весь персонал. Точно так же, как она размышляет обо мне, так и они задаются вопросом о ней и о том, что она собирается делать с тем рыжим в дневной комнате. Они смотрят и ждут, что она скажет о нем, и их не волнует какой-то глупый индеец, стоящий на четвереньках в углу. Они ждут, поэтому она прекращает смотреть на меня, наливает кофе в чашку, садится и размешивает сахар, причем делает это так осторожно, что ложка ни разу не касается чашки.

Начинает доктор:

— Ну что, друзья, приступим?

Он улыбается всем ординаторам, попивающим кофе. На Большую Сестру старается не глядеть. Она хранит зловещее молчание, и он от этого нервничает и ерзает. Выхватывает из кармана очки, надевает, чтобы взглянуть на свои часы, начинает заводить их и одновременно говорит:

— Пятнадцать минут. Давно пора начинать. Итак, это совещание, как вы знаете, собрала мисс Вредчет. Перед собранием терапевтического общества она позвонила мне и сообщила, что, по ее мнению, Макмерфи может стать причиной беспорядков в отделении. Какая интуиция, если учесть то, что произошло несколько минут назад, вам не кажется?

Прекращает заводить часы, потому что заведены они так туго, что еще один поворот — и они разлетятся по всей комнате; сидит, улыбается, глядя на часы, барабанит по руке розовыми пальчиками, ждет. Обычно в этот момент собрания сестра берет на себя инициативу, но сейчас не произносит ни слова.

— После сегодняшнего, — продолжает доктор, — никто не сможет утверждать, что мы имеем дело с заурядным человеком. Нет, конечно. Он на самом деле раздражающий фактор, это очевидно. Поэтому… э-э… как мне кажется, в ходе данного обсуждения мы должны решить, как нам действовать в отношении этого пациента. Считаю, что сестра собрала это совещание для того, — поправьте меня, мисс Вредчет, если я окажусь не прав, — чтобы детально обсудить возникшую ситуацию и выработать единое мнение о наших действиях по отношению к Макмерфи.