Чтение онлайн

Билли открыл банку пива для девушки, и она привела его в такое волнение своей светлой улыбкой и «спасибо, Билли», что он начал открывать банки всем подряд.

А голуби суетились и бегали по тротуару, заложив руки за спину.

Я сидел, потягивал пиво и ощущал себя здоровым и бодрым; слышал, как пиво проходит в меня: шшшт, шшшт — вот так. Я уже забыл, что могут существовать хорошие звуки и вкусы, например, звук и вкус текущего в тебя пива. Я сделал еще один большой глоток и начал искать глазами: что еще я забыл за двадцать лет?

— Ого! — воскликнул Макмерфи, отодвинув девушку от руля и прижав ее к Билли. — Вы только посмотрите, как Большой Вождь налегает на огненную воду! — И рванул в самую гущу потока машин, а доктор сзади завизжал шинами, чтобы не отстать от нас.

Макмерфи показал нам, чего можно добиться, если иметь хоть чуть-чуть напускной храбрости и отваги, и нам казалось, что он научил нас, как этим пользоваться. Всю дорогу до побережья мы забавлялись тем, что изображали из себя храбрецов. Когда мы стояли у светофоров и люди пялились на нас и нашу зеленую форму, мы делали так же, как он: сидели прямо, уверенно, будто мы сильные и дерзкие парни, широко улыбались, смотрели им прямо в глаза, так что у них глохли моторы, слепли от солнца окна, а когда красный свет светофора сменялся зеленым, они не могли съехать с места, выведенные из душевного равновесия тем, что в каких-то трех футах от них разгуливала группа диких обезьян, а помощи поблизости не было никакой.

Так Макмерфи вел нас всех, двенадцать, к океану.

Мне кажется, Макмерфи лучше нас понимал, что наш храбрый вид был показным, потому что до сих пор ему так и не удалось нас рассмешить. Наверное, он еще не понимал, почему мы не в состоянии смеяться, но он знал, что человек не может стать по-настоящему сильным, пока не научится видеть смешную сторону. В конце концов он так старался показывать нам смешную сторону вещей, что я начал задумываться, уж не слеп ли он, раз не видит другой стороны, а может быть, он вообще не способен понять, что такое народившийся смех, задушенный еще там, глубоко внутри. Может, и остальные не понимали этого, а только чувствовали давление различных лучей и частот со всех сторон, так что вынуждены были двигаться и сгибаться влево-вправо, вперед-назад, ощущая работу Комбината, — но я-то хорошо это понимал.

Это все равно что заметить перемены в человеке, с которым давно не виделся, а если видишь его каждый день, изо дня в день, конечно, ничего не заметишь, потому что меняется он постепенно. Так, на всем пути до побережья я наблюдал результаты деятельности Комбината, как все изменилось, пока меня здесь не было. Например, останавливается на станции поезд и выплевывает цепочку взрослых людей в зеркально одинаковых костюмах и штампованных шляпах, отложил, как личинки одинаковых насекомых, каких-то полуживых существ, которые выходят — уф-уф-уф — из последнего вагона, потом раздается электрический гудок, и поезд движется дальше по угробленной земле, чтобы отложить личинки еще, в другом месте.

Или пять тысяч домиков за городом, наштампованных, абсолютно одинаковых, вытянувшихся цепочкой по холмам, только что с фабрики, даже еще сцепленных между собой, словно сосиски, тут же объявление: «ДОМИКИ „ЗАПАДНЫЙ УЮТ“ — ВЕТЕРАНАМ БЕЗ ПРЕДОПЛАТЫ», а ниже, по холму, игровая площадка, проволочное ограждение и другая вывеска: «ШКОЛА СВ. ЛУКИ ДЛЯ МАЛЬЧИКОВ» — там на акре мелкого гравия играют в «хлыст» пять тысяч ребят, одетых в зеленые вельветовые брюки и белые рубашки под зелеными свитерами. Цепочка мальчишек раздувается, изгибается, дергается, как змея, и каждый взмах этого хлыста отрывает маленького мальчика с краю, бросает его на ограждение, и он катится, словно перекати-поле. При каждом взмахе хлыста. Всегда тот же самый мальчишка, снова и снова.

Все эти пять тысяч детей живут в тех пяти тысячах домиков, что принадлежат мужчинам, сошедшим с поезда. Домики настолько похожие, что дети, возвращаясь домой, часто по ошибке попадают в другие дома и другие семьи. И никто никогда этого не замечает. Они ужинают и ложатся спать. Единственный, кого замечают и узнают, — тот маленький мальчик, что на конце хлыста. Он постоянно в ссадинах и царапинах и, где бы ни появлялся всегда оказывается ни к месту. Он также не может расслабиться и посмеяться. Очень трудно смеяться, когда ощущаешь давление лучей, исходящих от каждой новой проезжающей машины или от каждого домика на твоем пути.

— Мы можем даже создать лобби в Вашингтоне, — рассуждал Хардинг, — организацию вроде национальной африканской ассоциации душевнобольных. Группы оказания давления. Большие рекламные щиты вдоль шоссе, на них — придурковатый шизофреник, управляющий машиной для сноса зданий, и крупным красно-зеленым шрифтом слова: «НАНИМАЙТЕ ДУШЕВНОБОЛЬНЫХ». У нас радужные перспективы, джентльмены.

Мы переехали мост через Сиуслоу. В воздухе висела водяная пыль, и я на язык почувствовал вкус океана раньше, чем мы его увидели. Все понимали, что находимся рядом, и до самого причала уже не проронили ни слова.

У капитана, который должен был взять нас в море, лысая серая металлическая голова выступала из высокого ворота черного свитера, как орудийная башня на подводной лодке; он обвел нас потухшей сигарой, торчавшей изо рта, словно дуло. Стоя рядом с Макмерфи на деревянном причале, он разговаривал и смотрел в море. Позади него, несколькими ступеньками выше, на скамейке у двери магазинчика, торгующего рыбной наживкой, сидели человек шесть или восемь бездельников в штормовках. Капитан говорил громко, обращаясь и к ним, находившимся у него с одной стороны, и к Макмерфи, стоявшему с другой стороны, а свой громыхающий голос направлял куда-то посередине.

— Меня это не волнует. Я специально предупредил вас в письме. Без заверенного отказа от судебных преследований, который бы наделял меня соответствующими полномочиями, я в море не выйду. — Его круглая голова в орудийной башне свитера повернулась, нацелившись сигарой в нас. — Вы только посмотрите. Не дай Бог такую компанию в море — они же попрыгают с корабля, как крысы. Потом родственники в суде разорят меня до последнего цента. Я не могу так рисковать.

Мармерфи объяснял, что документы должна была оформить другая девушка в Портленде. Один из бездельнков, подпиравших затылками магазин с приманкой, крикнул:

— Какая еще другая? Разве блондинка с вами одна не управится?

Мармерфи пропустил это мимо ушей и продолжал спорить с капитаном, но девушку слова явно задели. Бездельники у магазина съедали ее глазами и, несомненно, перемывали ей косточки, наклоняясь друг к другу. Вся наша команда видела это, даже доктор, и всем было стыдно, оттого что мы ничего не могли сделать. Мы уже не были больше теми храбрецами, как на заправочной станции.

Макмерфи прекратил спорить, когда понял, что это бесполезно, пару раз оглянулся и взъерошил рукой волосы.

— Какой катер мы сняли?

— Вон тот. «Жаворок». Но ни один человек не ступит на него, пока я не получу документ, освобождающий меня от ответственности. Ни один.

— А я не собираюсь, сняв катер, сидеть весь день и наблюдать, как он качается у причала, — сказал Макмерфи. — Есть у вас телефон в этой будке с приманкой? Пошли разберемся.

Они застучали ногами вверх по лестнице, туда, где находился магазин, зашли внутрь, и мы остались стоять одни, жалкой кучкой, а компания бездельников сверху разглядывала нас. Они бросали в нашу сторону обидные реплики, хихикали, толкали один другого локтем в бок. Ветер водил пришвартованные катера из стороны в сторону, тер их носами о мокрые резиновые покрышки, развешенные вдоль причала, и они издавали такой звук, что казалось, смеются над нами. Под досками хихикала вода; над дверью магазина табличка с надписью: «Морские услуги — кап. БЛОК, ВЛАД.» пищала и скрипела, когда ветер раскачивал ее на ржавых крючьях. Ракушки, облепившие сваи на четыре фута над водой, до уровня прилива, свистели и щелкали на солнце.