Чтение онлайн

Разговор в кабинете был долгим и утомительным. Вертелся он вокруг того, что горбатого в интересах науки и всего нашего общества необходимо передать на баланс института, а владельцу, то есть Мостовому, будет выплачена компенсация с учетом износа, в общем, как оценит комиссия.

Дмитрий Степанович кивал головой, когда речь заходила о государственных, интересах, но отдать машину?
– дудки. Ему снова втолковывали про ценность альтернативного топлива, намекали на нужды оборонной техники - сами понимаете, в какую копеечку обходится,- а со временем, надо полагать, гражданскую авиацию переведем, ну и, понятно, если какая премия, не исключено, что и самая главная...

Мостовой оставался непреклонным. Не отдаст он горбатого ни на чей баланс, не отдаст чужим людям ковыряться в двигателе.

Вот сосед оставил своего "Москвича" на станции техобслуживания, так ему новенький карбюратор взяли и подменили. А что до народного хозяйства и нужд оборонной техники, то для того существует целый институт с его докторами и кандидатами. Посмотреть - это пожалуйста. И премию-то, премию за что?

Разошлись недовольные друг другом. На следующий день позвонил директор и предложил взамен горбатого новенького жигуля, даже "Волгу" - министерство как-нибудь да уломаем, но прежде нужно согласие самого Дмитрия Степановича. И на сей раз Дмитрий Степанович ответил отказом. Знаете, его можно понять: на эти "Волги" бензина не напасешься, да и "Жигули", если между нами, машина устаревшая и довольно прожорливая.

Прошла неделя. Институт не снимал осады. Мостовой не сдавался. И тут в бритую голову лауреата пришла замечательная идея. Не хотите продать, не хотите меняться - не надо. Лучше идите-ка вы к нам работать, товарищ Мостовой, вместе со своим любезным автомобилем. Дадим вам помещение, дадим оклад приличный, не в пример пенсии, а вы уж позвольте нам приглядеться к горбатому, снять рабочие чертежи. Глядишь, создадим устройство не хуже. Когда надо было, и не такое делали.

Дмитрий Степанович задумался. Честно говоря, ему уже начинала надоедать пенсионная жизнь, он понимал, что дальше слаще не будет. Не быть ему уже трижды героем, и единожды не быть, а вот лауреатом глядишь да и станет, хотя, конечно, если подумать, нет в этом личной заслуги Дмитрия Степановича, а только счастливое стечение обстоятельств. Но разве в том мудрость, чтобы обстоятельствами не пользоваться?

Подумал Мостовой, взвесил все и согласился.

Жалеть о решении не пришлось. Горбатого загнали в просторный бокс на яму, выложенную кафелем, словно это и не яма вовсе, а ванная в интуристовской гостинице. Прямо из бокса дверь вела в лабораторию. Там в несколько этажей стояли приборы, совершенно непонятные Мостовому, а также письменные столы, и компьютер с дисплеями, и еще такая хитрая штука, на которой можно чертить световым лучом. Когда на этой штуке никто не работал, Дмитрий Степанович, чтобы не выглядеть бездельником при современной технике, рисовал лучом разные картинки, которые быстро стирал, если кто-нибудь к нему приближался.

В лаборатории поселились два самоуверенных молодых человека в джинсах и лаборантка по имени Ниночка. Представления Дмитрия Степановича о научной работе сложились под влиянием кинематографа. В лабораториях время от времени что-то вспыхивает и взрывается, а в остальное время ученые пьют чай и горячо спорят. Ничего подобного не происходило. Мальчики в джинсах целый день что-то считали, измеряли и чертили, ни о чем не спорили, а чай, приготовленный Ниночкой, пили быстро и молча, не отрываясь от работы. Мостовому это нравилось.

Ему нравился и слесарь Николай Никитич, который хозяйничал в боксе. Поначалу он был грубоват с Мостовым, полагая его начальством, которое в деле не понимает, а командует. Однако, уяснив, что Дмитрий Степанович командовать не собирается, а в случае чего не брезгует испачкать руки машинным маслом, стал называть его Степанычем.

Еще одним членом коллектива была тетя Шура; впрочем, она числилась по другому ведомству. Тетя Шура сидела с вязаньем за маленьким столиком у дверей и требовала у всех приходящих, даже у Дмитрия Степановича, даже у бритоголового, предъявить пропуск с особой отметкой. Она звалась бойцом вооруженной охраны, из-под ее шерстяной кофты выглядывала темно-коричневая кобура. Что было в кобуре, того Дмитрий Степанович не знал, но знал доподлинно, что раз в квартал тетя Шура ходит на учебные стрельбы и поражает мишени на оценку "отлично". Все в институте понимали, что альтернативное топливо может быть использовано в разных целях, поэтому к миссии тети Шуры относились с уважением. Если случалось по какому-то поводу съесть в лаборатории торт, то с тетей Шурой обязательно делились, приносили ей угощение на столик, потому что бойцу с поста отлучаться не положено.

Дмитрия Степановича поставили старшим научным сотрудником, провели по конкурсу, выделили библиотечный день. По средам он честно сидел в библиотеке, пытаясь разобраться в терминах, которыми запросто сыпали не только джинсовые сотрудники, но и слесарь Николай Никитич. Вскоре, однако, Дмитрий Степанович осознал, что библиотечный день можно рассматривать как дополнительный выходной, и стал распоряжаться им по своему усмотрению. Но в остальные дни - не столько из чувства долга, сколько по свойству натуры пытался отрабатывать свою зарплату, хотя бы отчасти, помогал, чем возможно, .Никитичу.

После некоторого колебания Мостовой вызвал к себе всех сотрудников, и они составили план работы. Дмитрий Степанович обсчитал его по всем правилам финансового искусства. Бритоголовому план понравился, директор за проявленную инициативу объявил старшему научному сотруднику Мостовому благодарность в приказе.

Горбатого тем временем поставили на беговые барабаны, он мчался на них во весь опор, не сходя с места. К выхлопной трубе прицепили кишку, другой ее конец подвели к непонятному прибору, который вычерчивал дерганую линию, вроде гребенки. Парни объяснили, что по этой гребенке можно прочесть состав выхлопных газов на разных режимах движения и с разным горючим.

Испытали таким образом и гнилую картошку с базы, и приличную магазинную, и рыночный "лорх". Как и предполагалось, горбатый лучше всего переваривал "лорх", на нем рабочие характеристики были просто загляденье. Впрочем, и на других сортах все системы автомобиля работали нормально.

Месяц спустя Ниночка положила перед Мостовым напечатанную на машинке статью. Она называлась "К возможности использования в автомобильном двигателе растительного горючего, получаемого из многолетних травянистых клубненосов семейства пасленовых (Solanum tuberosum)". Дмитрий Степанович мало что понял, но этого и не требовалось. Нужна была только его подпись, потому что в списке авторов он стоял на третьем месте, сразу после директора и бритоголового. Джинсовые ребята значились дальше.

Ниночки и Николая Никитича не было вовсе. Мостовой заколебался - надо ли ему впутываться,- позвонил бритоголовому. Тот сказал - надо, не нарушай традицию. И Дмитрий Степанович подписал. В конце концов, его машина или нет? Где была бы эта статья, если бы не горбатый?

Позже был написан и гораздо более подробный отчет, содержание которого разглашать не положено. Отчет переплели, пронумеровали страницы и сдали на хранение в особую комнату, из которой извлечь что-либо, даже собственной рукой написанную бумагу, неимоверно трудно.

Дальше по плану надлежало разобрать двигатель горбатого, с тем чтобы изготовить рабочие чертежи. Дмитрий Степанович всячески пытался отдалить этот этап исследований, но больше тянуть было нельзя.

Николай Никитич поднял капот и положил поудобнее, под правую руку, сияющие хромом гаечные ключи. Час спустя он осмотрел разложенные на чистой холстине снятые с двигателя железяки и заявил недвусмысленно:

– Эта хреновина работать не может.

И в самом деле, когда убрали с движка разные причиндалы, то обнаружилось, что от пыльного мешка с картофелем к самому обычному запорожскому карбюратору тянется газоход, составленный из обрезков труб и консервных банок. Больше ничего не было - ни реактора, ни ферментера, ни другого аппарата, который ожидали увидеть технически грамотные юноши. Каким образом на столь коротком пути, болтаясь между жестяными стенками, гнилая картошка превращалась в горючее, мало-мальски пригодное для мотора,- того не понял никто.