Чтение онлайн

Начнём с того, что в июне 1855 года нативисты узнали, что, будучи организацией, состоящей из двух сект, они обладают не большим иммунитетом от разрушительного воздействия вопроса о рабстве, чем их предшественники, виги. Они стремились возвеличить национализм в вероучении ордена, как оплот против секционных сил, и даже ввели в свой ритуал «степень Союза». По оценкам, эту степень приняли 1 500 000 членов, поклявшихся вместе противостоять сектантским силам Севера и Юга. Но как только Орден занялся национальной политикой, ему пришлось занять позицию по вопросу Канзас-Небраска, и в этом вопросе северные и южные нативисты обнаружили, что общие тайные ритуалы не помогли им прийти к согласию. Когда Национальный совет собрался в Филадельфии в июне 1855 года, южные делегаты воспользовались возможностью провести резолюцию, известную как Двенадцатый раздел, в которой говорилось, что существующие законы должны быть сохранены в качестве окончательного решения вопроса о рабстве. [438] Это косвенное одобрение закона Канзаса-Небраски заставило делегации всех свободных штатов, кроме Нью-Йорка, Пенсильвании, Нью-Джерси и Калифорнии, отказаться от участия в заседании и собраться в отдельном конклаве, чтобы выразить свой протест. [439]

Это разделение не было окончательным, да и не должно было стать фатальным. Советы северных штатов не собирались выходить из ордена, а возобновили борьбу на очередном заседании Национального совета незадолго до национального съезда в феврале 1856 года. На этом втором заседании Совета Двенадцатый раздел был отменен, но восстановленная таким образом гармония не продержалась и недели. [440] Национальная конвенция превратилась в сцену раздора, где «члены бегали по залу, как сумасшедшие, и ревели, как быки». На третий день южные делегаты, при поддержке Нью-Йорка, проголосовали за резолюцию в пользу восстановления Миссурийского компромисса (то есть отмены Канзас-Небраски). Это голосование спровоцировало действия пятидесяти делегатов Севера из восьми штатов. Они покинули съезд, собрались на отдельное заседание вечером и выступили с призывом провести отдельный съезд северных «Незнаек» в июне. Оставшиеся делегаты выдвинули Милларда Филлмора в президенты, а Эндрю Дж. Донелсона в качестве его помощника. [441] С этого момента северные и южные «Незнайки» полностью разделились, а номенклатура политических партий обогатилась двумя новыми терминами — «североамериканцы» и «южноамериканцы».

Этот раскол по секциям означал неудачу «Незнайки» в попытках создать национальную партию, но он оставил североамериканцев в сильной конкуренции с республиканцами за роль главной оппозиционной партии в свободных штатах. Конкуренция осложнялась тем, что нативистские и антинебраскские настроения так часто объединялись в одном и том же человеке. Кроме того, в рядах антинебраскистов ещё не было единства на национальном уровне; рождение Республиканской партии все ещё находилось в процессе. Неразбериха в партийной политике стала очевидной, когда в декабре 1855 года собрался Тридцать четвертый Конгресс. Глядя на этот орган, состоящий из разных и зачастую многочисленных приверженцев, редактор «Глобуса Конгресса» отменил практику обозначения партийной принадлежности членов. Демократы в результате реакции против закона Канзаса-Небраски потеряли контроль над Палатой представителей, но оппозиция не могла объединиться в большинство под лозунгом «Незнайка», «Против Небраски» или любым другим. Результатом стало ожесточенное двухмесячное соревнование за пост спикера, закончившееся избранием Натаниэля П. Бэнкса из Массачусетса. [442]

Бэнкс, в прошлом демократ, в недавнем прошлом «Незнайка», а теперь явный республиканец, лишь постепенно накапливал достаточную поддержку противников Небраски, чтобы одержать победу. Это была секционная, антирабовладельческая победа, причём значительная в нескольких отношениях. Бэнкс олицетворял связь между нативизмом и антирабовладельческим движением, а также большую привлекательность антирабовладельческого движения. Его избрание означало, что большой блок конгрессменов с нативистскими и антинебрасскими взглядами, за редким исключением, отдал свою основную верность антирабовладельческой партии, а значит, и формирующейся Республиканской партии. [443] По словам одного из редакторов, «некоторые, кто приехал сюда более „американцем“, чем республиканцем, теперь больше республиканцы, чем американцы». [444] Альянс нативистов и антирабовладельцев был создан для того, чтобы работать с минимумом нативизма и максимумом антирабовладельчества. В то же время конкурс на пост спикера заставил рыхлую антинебрасскую коалицию в Конгрессе сделать долгий шаг к единству и постоянной организации. [445]

Четыре месяца спустя республиканцы завершили процесс нейтрализации нативизма и захвата контроля над движением «Незнайки» на Севере. На этот раз они заставили североамериканцев согласиться с кандидатом в президенты, который даже не был нативистом. Это было сделано с большой ловкостью и в сложнейших обстоятельствах, поскольку североамериканцы во время своего разрыва с южными нативистами в феврале проявили большую изобретательность, созвав съезд для выдвижения кандидата в президенты и назначив его на пять дней раньше республиканского съезда по выдвижению кандидатов. [446] Проведение съезда в такое время поставило республиканцев перед дилеммой: если североамериканцы выдвинут иного кандидата, чем республиканцы, это расколет голоса противников рабства; если они выдвинут того же кандидата, то тот факт, что их кандидатура будет выдвинута первой, создаст впечатление, что кандидат — это прежде всего североамериканец, которого республиканцы поддерживают во вторую очередь. [447] Единственным выходом из этой дилеммы было убедить североамериканцев отложить выдвижение своей кандидатуры, что было невозможно, или маневрировать, чтобы они выдвинули «лошадку для преследования», которая в стратегический момент откажется в пользу республиканского кандидата. Они уговорили Натаниэля П. Бэнкса согласиться на эту сомнительную роль, [448] и после этого дела пошли как по маслу. 16 июня «Незнайки» выдвинули Бэнкса в президенты, а Уильяма П. Джонстона — в вице-президенты; 18 июня республиканцы выдвинули Джона К. Фремонта, не запятнанного предварительным одобрением «Незнаек». Незнайки предпринимали отчаянные попытки убедить республиканцев принять совместный билет Фремонта и Джонстона, чтобы нативисты могли сохранить лицо. Но республиканцы, поняв, что они наконец-то в седле, отказались от всех уговоров; [449] 19 июня североамериканцы вновь собрались и, зная, что Бэнкс не примет их кандидатуру, полностью капитулировали, хотя и с горькими протестами. Бэнкса сняли, выдвинули Фремонта и позволили себе лишь жест — выдвинуть Джонстона в вице-президенты. [450] Эта шарада закончилась в августе, когда Джонстон имел беседу с Фримонтом, который, возможно, пообещал ему покровительство, после чего тоже снял свою кандидатуру. [451]

В 1855 году казалось, что «Незнайки» могут выиграть президентское кресло в следующем году. Но когда в 1856 году нативисты пришли на избирательные участки, их выбор остановился на Филлморе, которого выдвинули южноамериканцы, но чья принадлежность к ордену «Незнайки» была сомнительной, [452] и Фремонте, выдвинутом республиканцами, поддержанном североамериканцами, которого многие, хотя и ошибочно, считали католиком и уж точно не «Незнайкой». Таков был антиклимакс великого волнения «Незнайки».

Теперь антирабовладельческая партия явно и несколько неожиданно стала доминирующей на Севере. Таким образом, как представляется в ретроспективе, фаза «Незнайки» в американской политике послужила своего рода промежуточным этапом в переходе от вигизма к республиканизму. Историкам ушедшего поколения с их телеологическим взглядом на историю все это казалось предопределенным: как писал один из них, партия «Незнайки» «выполнила свою историческую миссию», «подготовив путь для республиканцев», и «единственная задача партии теперь — умереть». [453] Сегодня более скептически настроенный критик может согласиться с тем, что нативизм по своей сути был преходящим явлением и что проблема рабства была более долгосрочной. Но он поставит под сомнение провидческую роль «Незнайки» и будет с тревогой размышлять о том, какими могли бы быть отношения нативизма и антирабовладельческой партии, если бы «Незнайки» были более умны, а республиканцы менее хитры в своей политической тактике, и если бы Натаниэль П. Бэнкс, «мальчик-шпулька» из Массачусетса, не решил обратить свои удивительно гибкие таланты на политику.

После 1856 года партия «Незнайка» умерла, и было легко предположить, что нативизм тоже умер. Но политический эквивалент закона сохранения материи должен напомнить нам, что нативизм не просто испарился. Лишённый собственной формальной организации, он остался мощной силой и, по сути, вошёл в Республиканскую партию, как и вышел из партии вигов. Ни одно событие в истории республиканской партии не было более важным или более удачным, чем этот союз sub rosa. Благодаря ему Республиканская партия получила постоянную поддержку нативистов, которая, вероятно, избрала Линкольна в 1860 году и которая укрепляла партию на каждых выборах в течение более чем столетия. Но эта поддержка была получена без каких-либо формальных уступок, которые привели бы к потере поддержки иммигрантов, также жизненно важной для политического успеха. Республиканцы смогли съесть пирог нативистской поддержки и получить ещё и пирог религиозной и этнической терпимости.

Процесс перестройки партий достиг завершения на президентских выборах 1856 года. В ходе кампании того года первым и последним кандидатом был выдвинут Миллард Филлмор — сначала южноамериканцами в феврале, после второго отделения североамериканцев от партии «Ничего не знаю», а последним — остатками партии вигов в сентябре, на собрании, отличавшемся высокой долей пожилых мужчин. [454] Следующее выдвижение было произведено демократами, собравшимися в Цинциннати в начале июня. Делегации южан отдали предпочтение сначала Пирсу, а затем Дугласу, в обоих случаях из-за той важной роли, которую они сыграли в продвижении закона Канзас-Небраска, но делегации северян выступили против них по той же причине. Однако на семнадцатом голосовании обе стороны остановились на кандидате, который, как известно, симпатизировал взглядам южан, но, к счастью, был американским министром в Великобритании и поэтому во время принятия Канзас-Небраски находился за пределами страны. [455] Это был Джеймс Бьюкенен из Пенсильвании, шестидесятичетырехлетний человек, ветеран политических войн, десять лет в Палате представителей, ещё десять лет в Сенате, дипломатическая служба в Санкт-Петербурге и Лондоне и четыре года на посту государственного секретаря при Полке. «Старый государственный функционер», как он себя называл, был опытным политиком — человеком со способностями и большим опытом, но организатором, вряд ли способным на неортодоксальные поступки. Третьим кандидатом, как уже говорилось, был Джон К. Фремонт, выдвинутый в первую очередь республиканцами, а во вторую — североамериканцами. Этот выбор был чем-то вроде аномалии, поскольку Фремонт, хотя и был знаменитым исследователем, не имел никаких заслуг ни как республиканец, ни как политический лидер, и руководители республиканцев, включая, в частности, Турлоу Уида, не стали бы его выдвигать, если бы думали, что у них есть реальные шансы выиграть выборы. Но они рассчитывали проиграть, а Уид хотел сохранить своего кандидата, Уильяма Х. Сьюарда, для 1860 года. Поэтому республиканцы выдвинули «Следопыта», человека молодого, энергичного, красивого и привлекательного. Его жена Джесси, дочь Томаса Харта Бентона, на которой он женился после романтического побега, была, как позже с горечью говорил Авраам Линкольн, «вполне себе женщиной-политиком», и она принимала гораздо большее участие в планировании кампании, чем её муж, который был политически некомпетентен. [456]

Последовавшая за этим кампания между тремя кандидатами, которые занимали пять разных номинаций, была в нескольких отношениях парадоксальной. Фремонт, выдвинутый республиканцами и североамериканцами, едва ли был республиканцем и уж точно не был Незнайкой. Филлмор, выдвинутый южноамериканцами и вигами, имел настолько непрочные отношения с «Незнающими», что возникли споры о том, вступал ли он когда-либо в Орден, и согласие с тем, что он никогда не посещал собрания. Однако на выборах Филлмор испытал на себе часть неприязни, которая начала распространяться на нативизм, в то время как Фремонту удалось избежать её полностью. Это различие частично объясняется тем, что Фремонт действительно не заигрывал с нативизмом так сильно, как Филлмор, но в ещё большей степени оно объясняется тем, что выдвижение Фремонта от партии «Незнайка» последовало за его выдвижением от республиканцев, так что в общественном сознании он изначально идентифицировался как кандидат от республиканцев, в то время как Филлмор имел несчастье получить свою кандидатуру от партии «Незнайка» первым, так что его одобрение вигами семь месяцев спустя не изменило существенно его образ как кандидата от нативистов.

Трехугольные состязания, в тех редких случаях, когда они происходят в американской президентской политике, имеют тенденцию создавать любопытные электоральные модели, и состязание 1856 года не стало исключением. Основная особенность этих выборов заключалась в том, что, хотя внешне они выглядели как треугольное соперничество, на самом деле в одно и то же время проходили два отдельных состязания — одно между Бьюкененом и Фремонтом в свободных штатах, другое между Бьюкененом и Филлмором в рабовладельческих штатах. Филлмор не выиграл ни одного свободного штата, а единственным штатом, в котором он занял второе место, была Калифорния. В Нью-Джерси он получил 24% голосов, в своём штате Нью-Йорк — 21%, в Пенсильвании — 13%, в шести других свободных штатах — от 5% до 15%, а в остальных шести — менее 5%. В общей сложности Фремонт и Бьюкенен разделили между собой 86 процентов голосов в свободных штатах. В рабовладельческих штатах, напротив, Фремонту не досталось ни одного голоса, кроме как в Делавэре, Мэриленде, Вирджинии и Кентукки, и только в первом из этих четырех штатов он получил не более 1 процента голосов.