Чтение онлайн

Сказать, что в партии вигов была большая доля янки, значит сказать, что в ней была большая доля людей с пуританскими взглядами. А сказать так — значит сказать, что в партии было больше, чем потенциальных антирабов. [407] Конечно, было бы грубым упрощением полагать, что все пуритане были аболиционистами, поскольку пуританство было слишком сложным для таких простых обобщений. Пуритане верили в нравственное управление — быть хранителями своих братьев, — и этот или какой-то другой аспект их веры приводил к склонности к антирабовладению. Но они также верили в собственность и респектабельность, и многих из них отталкивал жестокий язык аболиционизма, его осуждение Союза как союза с рабовладельцами и его безрассудное презрение к статус-кво и законным правам собственности.

Поэтому более консервативные выразители традиций Новой Англии сопротивлялись включению вопроса о рабстве, а такие люди, как Уэбстер, Эдвард Эверетт, Руфус Чоут, Роберт К. Уинтроп, Миллард Филлмор и Томас Юинг, стремились поддерживать теплые отношения с рабовладельческими вигами Юга. В Массачусетсе их группа была известна как «хлопковые» виги, из-за предполагаемого экономического союза между хлопковыми плантаторами Юга и производителями хлопчатобумажного текстиля Новой Англии. [408] Но если эти особенности и усложняли реакцию вигов на рабство, то факт оставался фактом: к 1852 году в северном крыле партии вигов преобладали «совестливые» элементы — те, кто реагировал прежде всего на моральный вопрос о рабстве. Это превосходство было настолько полным, что во время кампании 1852 года стало обычным делом говорить: «Мы принимаем кандидата, но плюем на платформу». [409]

Таким образом, к 1852 году напряженность в вопросе о рабстве, которая сильно напрягала как демократов, так и вигов, окончательно подорвала организацию вигов как национальной партии. Этот факт хорошо известен. Но что не было понято или даже адекватно признано в качестве отдельной проблемы, так это то, почему партия вигов на Севере также распалась почти в то же время, когда секционные крылья разделились. Поскольку эти два события совпали по времени, историки, проводящие коронерские расследования по делу партии вигов, часто предполагали, что эти два процесса едины, и приравнивали их, говоря о том, что потеря секционного баланса неизбежно привела к упадку партии на Севере, исходя из теории, что партия, как птица, не может летать только с одним крылом. Однако, как бы правдоподобно это ни выглядело, факты свидетельствуют о том, что секционные партии могут быть энергичными и успешными. Республиканская партия, преемница вигов, возникла как секционная партия и процветала в течение столетия, не развивая никакой заметной силы на Юге. Также очевидно, что демократы в 1854 году пережили потерю секционного равновесия, сравнимую с потерей равновесия у вигов. Тем не менее демократы выжили.

Стоит внимательно изучить масштабы потери демократами баланса между секциями и их способность продолжать движение, несмотря на эту потерю. Сама потеря произошла в результате принятия закона Канзаса-Небраски. Когда в 1854 году эта мера была вынесена на рассмотрение Палаты представителей, демократы имели триумфальное большинство: девяносто один член от свободных штатов и шестьдесят семь членов от рабовладельческих штатов. Предположительно, каждая группа была достаточно многочисленной, чтобы пользоваться уважением другой и настаивать на том, что все основные политические решения должны основываться на консенсусе. Таким образом, секционное равновесие казалось обеспеченным. Но когда Дуглас и администрация решили форсировать принятие Канзас-Небраски, они ослабили северное крыло, во-первых, заставив некоторых северных членов выйти из партии, а во-вторых, подвергнув тех, кто следовал партийному мандату, децимации со стороны северных избирателей. Ожесточенная парламентская борьба сильно разорвала партию, и южные демократы, по сути, переиграли своих северных союзников, подав 57 голосов в пользу законопроекта и только 2 голоса против, в то время как 88 демократов из свободных штатов разделились 44 против 44. Тактика Дугласа в Сенате и Александра Х. Стивенса в Палате представителей оставила глубокие шрамы. Но более серьёзным в долгосрочной перспективе был тот факт, что северные демократы потерпели столь серьёзное поражение на последующих выборах в Конгресс, что больше не могли противостоять южным демократам в партийных собраниях. Потеряв однажды это равенство в советах партии, они оставались в меньшинстве в течение следующих восьмидесяти лет. На выборах 1854 года представительство северных демократов, как уже было показано, одним махом сократилось с 91 до 25, в то время как представительство южных сократилось лишь незначительно, с 67 до 58.

Это означало, что после 1854 года южное крыло могло диктовать партийные решения, как это никогда не удавалось сделать на предыдущих конгрессах. До этого времени обвинение вигов в том, что в партии доминируют южные элементы, было предвзятым утверждением и никогда не было более чем частично верным. Но выборы 1854 года в некотором смысле сделали его правдой. Северные демократы больше никогда не достигали паритета с южными демократами в Палате представителей до времен «Нового курса» (за исключением периода Гражданской войны и Реконструкции), и большую часть времени они составляли незначительное меньшинство. В 1856 году они оправились от сокрушительного поражения после Небраски, получив 53 места вместо 25, но в советах партии их все ещё превосходили 75 южан, а в Сенате их численность внутри собственной партии составляла 25 к 12. В 1858 году их сила снова уменьшилась, и демократы в Палате представителей насчитывали 34 представителя Севера и 68 представителей Юга, в то время как в Сенате — 10 представителей Севера и 27 представителей Юга. [410] Это был последний Конгресс, в котором южане заседали до Аппоматтокса, что означает, что после 1854 года и вплоть до Гражданской войны двуполый баланс в Демократической партии был разрушен. В отличие от республиканцев, партия все ещё пыталась сохранить свои силы в обеих секциях, но в то же время она как никогда раньше находилась в руках своего южного крыла.

Весь смысл этого дисбаланса проявился в 1858 году, когда Дуглас объединил северных демократов против прорабовладельческой Лекомптонской конституции для Канзаса. Если бы он сделал нечто подобное до 1854 года, он мог бы увлечь за собой почти половину партии. Но в 1858 году южный блок, контролировавший как администрацию, так и партийную организацию в Конгрессе, смог рассматривать его как девиациониста и пустить в ход весь механизм партийной дисциплины. Единственным местом, где он мог бороться на равных, был съезд партии, проходящий раз в четыре года, потому что там были полностью представлены северные штаты, независимо от того, избирали они демократов на должности или нет. [411]

Таким образом, и виги, и демократы пострадали от потери секционного баланса. В 1852 году виги нанесли сокрушительный удар по своему южному крылу, в 1854 году демократы — по своему северному крылу. Но в то время как потери партии вигов на Юге, казалось, прокладывали путь к краху партии и на Севере, потери демократов на Севере, казалось, на самом деле сделали демократов сильнее на Юге, поскольку южане получили контроль и сделали партию все более подчинённой южным интересам и, следовательно, все более привлекательной для секционно настроенных южных вигов. Таким образом, в то время как партия вигов распалась менее чем через два года после потери своего биссекционного баланса, Демократическая партия выстояла и все ещё избирала своих кандидатов в президенты более века спустя. Если Демократическая партия усиливалась на Юге по мере ослабления на Севере, то почему — вопрос, требующий ответа, — партия вигов не усиливалась на Севере по мере ослабления на Юге?

Даже в масштабном поражении 1852 года были некоторые свидетельства такой тенденции. Скотт победил только в двух северных штатах, но в девяти из четырнадцати свободных штатов он набрал больше голосов, чем Тейлор в 1848 году. В Род-Айленде, Нью-Йорке, Иллинойсе, Индиане, Мичигане, Висконсине и Айове Скотт получил больше голосов, чем когда-либо получал любой другой кандидат от вигов. [412] В то время как конфликт вокруг рабства ослаблял противоречия между северными вигами и их южными союзниками, тяготение северной группы к антирабовладельческой позиции, казалось, укрепляло партию на Севере. Сьюард уже развивал этот потенциал партии вигов как антирабовладельческой партии в Нью-Йорке, а Авраам Линкольн собирался попробовать сделать это в Иллинойсе. [413] Однако этот потенциал не был реализован, и почему этого не произошло, остается одной из великих непознанных загадок этой эпохи в американской истории.

Это осталось непризнанным, возможно, из-за чрезмерной увлеченности историков проблемой рабства как единственным ключом к событиям пятидесятых годов. Тем не менее, должно быть ясно, что, что бы ни разрушило партию вигов на Севере, это не было исключительно «разрушительным эффектом проблемы рабства». Было, однако, и совершенно иное развитие событий, которое нанесло партии серьёзный ущерб. Речь идет о растущем напряжении в американском обществе между группами иммигрантов, которые были преимущественно католиками, и коренными жителями, которые в подавляющем большинстве были протестантами.

Чтобы оценить разрушительное воздействие этого антагонизма в середине девятнадцатого века, необходимо осознать два фактора, которые сейчас трудно оценить. Один из них — огромные масштабы волны иммиграции, внезапно обрушившейся на страну в конце сороковых годов, другой — степень откровенного, неприкрытого антагонизма, существовавшего тогда между протестантами и католиками.

Конечно, широко известно, что миграция в Америку во время ирландского голода была очень интенсивной. Но редко кто понимает, что в пропорциональном отношении это был самый сильный приток иммигрантов за всю историю Америки. Общее число 2 939 000 иммигрантов за десятилетие между 1845 и 1854 годами составляло менее трети от числа иммигрантов за десятилетие перед Первой мировой войной, но и общая численность населения была гораздо меньше, и фактически иммигранты 1845–1854 годов составляли 14,5 процента населения в 1845 году, в то время как 9 000 000 новоприбывших в 1905–1914 годах составляли лишь 10,8 процента населения 1905 года. Более того, этот прилив иммиграции между 1845 и 1854 годами нанес серьёзный удар по обществу, в котором доля иностранцев была очень мала. Общий объем иммиграции никогда не достигал 100 000 человек до 1842 года и 200 000 человек до 1847 года, но за четыре года между 1851 и 1855 годами он трижды превышал 400 000 человек. [414]

Помимо общего факта, что иммиграция была чрезвычайно тяжелой, была ещё одна, более специфическая особенность: не менее 1 200 000 иммигрантов 1845–1854 годов прибыли из одной страны — Ирландии. Только в 1851 году из Ирландии прибыло в общей сложности 221 000 зарегистрированных иммигрантов, что означает, что только ирландские иммигранты за один год составили более 1% населения. В отличие от этого, массовые миграции 1905–1914 годов никогда не показывали притока из одной страны в один год даже в два раза меньше в пропорциональном отношении. [415]