Чтение онлайн

Алеппо – это историческое место и самый большой город в Сирии. Некоторые даже говорят, что это самый старый город в мире. Там можно раздобыть все что угодно. Мы жили в курдском квартале Шейх Максуд на северо-западе; он находился на возвышении, с которого открывался чудесный вид на весь город с его каменными зданиями, сиявшими миндально-розовым цветом в лучах вечернего солнца. В центре, на холме, стояла крепость, обнесенная стеной, которая сторожит Алеппо уже, наверное, тысячу лет.

Наш новый дом был теперь на пятом этаже дома номер 19 на улице Джорджа Аль-Асвада; улица эта названа в честь христианина, который раньше владел здесь землей. Около десяти процентов населения в нашем районе были христианами, и христианское кладбище располагалось совсем недалеко.

В Алеппо мне нравилось больше, чем в Манбидже, потому что здесь не было никаких собак и кошек, царапающих крышу и воющих на ней, и там не было страшного темного дерева, из-за которого я раньше пряталась под одеялом. А еще теперь у нас была большая квартира с четырьмя комнатами, ванной комнатой и двумя балконами, откуда можно было смотреть на мир. Моя мама была счастлива оказаться в окружении многих курдов. А самое главное – одна из комнат была гостиной, где мы смотрели телевизор.

Мои братья Шиар и Фархад жили за границей, а Мустафа остался в Манбидже управлять компанией, которая занималась бурением водяных скважин, что было прибыльным бизнесом, так как районы были засушливыми. В начале все мои сестры жили с нами в Алеппо, но затем Джамила, Нахда и Нахра по очереди вышли замуж (и каждый раз я плакала!). После свадьбы Джамилы, когда к нам домой пришли люди поздравить жениха и невесту, я сидела на диване и пристально глядела на нашего двоюродного брата Мохаммеда, за которого она выходила замуж. И пусть у Джамилы был тяжелый характер – она могла взорваться, особенно если кто-то вмешивался в ее дела по дому, но так же быстро и успокоиться, как порыв ветра, – я знала, что она добрая; она всегда заботилась обо всех нас.

После замужества Джамилы в семье из детей остались я, Бланд и Насрин. Бланд и я спали в гостиной, с нами спал и Мустафа, когда приезжал в Алеппо. А у Насрин была своя крошечная комната.

В доме, где мы жили, было шесть этажей, но на тот этаж, что над нами, был наложен арест, поэтому мы были выше всех. В нашем доме все были курдами, но приехали они из других городов. У наших соседей по этажу было много детей – четыре девочки, Парвен, Нермин, Хемрин и Таллин, и один мальчик, Кава, самый младший из всех. Я их любила, но, когда мы играли вместе, чувствовала себя слабым звеном. Я всегда оставалась далеко позади, что и понятно при моих ногах, и к тому же я выглядела как заяц благодаря своим большим торчащим зубам. У другой семьи, жившей двумя этажами ниже, была черепашка, которую они иногда приносили наверх. Мне нравилось держать ее на коленях, и я часто оставалась с ней, пока другие дети бегали. В их играх и в их мире я никогда не была желанным гостем, и мне никогда не было комфортно с ними.

Заменой общения с другими детьми для меня стал телевизор. Я смотрела все подряд, но особенно любила диснеевские мультфильмы. Моя семья очень любила футбол, так что мы смотрели его все вместе. Когда мне было восемь лет, у нас появилась спутниковая тарелка, и я смогла смотреть документальные фильмы про историю и науку. Гораздо позже, когда мы приобрели компьютер, я открыла для себя Google и начала собирать каждую частичку информации, до которой могла добраться. Спасибо вам, Сергей Брин, я была бы счастлива однажды встретиться с вами.

В Алеппо я пошла в центр физиотерапии по названием «Братство». Он выглядел как традиционный сирийский дом с большим двором, во дворе были качели и фонтан. В доме не было лифта, и мне каждый раз приходилось буквально тащить себя по лестнице, хватаясь за перила. Терапевты центра улыбались мне; они заставляли меня выполнять всякие сложные упражнения, например тренировать чувство баланса при помощи резиновых мячей. С помощью устройства, которое закреплялось вокруг моей талии и тянулось к ногам, меня пытались заставить встать прямо. Мне казалось, что это выглядит примерно так же, как в камере пыток Асада.

В «Братство» я должна была ходить два раза в неделю, но меня постоянно настигали приступы астмы, и я попадала в больницу так часто, что доктора там начали меня узнавать. Приступы всегда начинались к середине ночи, и иногда из моих хрипящих легких вылетали такие звуки, что Айи думала, будто я умираю. Ласковая Джамила всегда успокаивала меня. После того как она вышла замуж и покинула наш дом, за мной ухаживали Бланд и Насрин. Казалось, что все на свете может спровоцировать мои приступы. Самым худшим был дым от сигарет – почти все мужчины и даже некоторые женщины в Сирии курят. Никому не разрешалось курить в нашей квартире, но я могла учуять этот запах хоть с первого этажа. К моему огромному сожалению, приступы постоянно случались на праздники – из-за них мне пришлось пропустить четыре фестиваля Ид аль-Фитр, так как я лежала в госпитале.

Из-за астмы я не могла ходить в школу, к тому же в нашей стране практически нет удобств для инвалидов. У моей третьей сестры Нахры оценки были недостаточно высокими, чтобы пойти в университет, поэтому до тех пор, пока она не вышла замуж, она тоже жила дома. Ее гораздо больше, чем остальных сестер, интересовала тема красоты, и нам постоянно приходилось дожидаться ее, пока она сделает макияж и соберется.

Моя сестра не думала, что мое состояние – это повод не учиться. Сначала она научила меня правилам футбола, а потом, когда мне было шесть, научила меня читать и писать по-арабски. Сидела рядом и заставляла писать одно и то же предложение раз за разом, пока оно не заполнит всю страницу и пока я не сойду с ума.

Училась я быстро. Насрин ходила в местную школу и выпрашивала для меня учебники, которые мне удавалось прочитывать за пару недель. Как только я научилась читать, моим миром стали книги, телевизор и посиделки на балконе. Сидя среди горшков с цветами, я могла разглядывать соседние крыши с полощущимся на ветру бельем, спутниковыми тарелками и бочками с водой. За ними виднелись тонкие, как карандаши, минареты, откуда по пять раз в день слышался призыв к молитве, а по вечерам эти башни сияли магическим зеленым светом. Но в основном я наблюдала за нашей улицей. Обе стороны были заставлены жилыми домами, как наш. Рядом был продуктовый магазин и еще один, где продавались футболки. Дорога была не очень загружена – изредка проезжала машина или мотоцикл, а по утрам проходил мужчина, толкающий перед собой корзинку с газовыми баллонами для обогрева и готовки. Думаю, он был христианином, так как из его приемника постоянно доносились рождественские песенки.

На его корзине, как и везде вокруг, были изображения нашего диктатора Башара аль-Асада. В этой части света лидеры обожают все вокруг называть своим именем. Асад, Асад, Асад… Озеро Асада, академия Асада, даже литературный клуб Асада. Рекламные щиты с разными его фотографиями появлялись на улицах практически каждую неделю. На одних он был серьезным политиком, встречающимся с главами государств. Другие представляли его как отеческую фигуру: вот он улыбается и машет рукой, вот едет на велосипеде с одним из своих детей на раме; все эти фотографии сопровождались жизнеутверждающими слоганами типа Kullnamaak — «Мы с вами». Люди говорили, что его глаза на фотографиях окрашивают, чтобы они казались более голубыми, и у меня было неприятное чувство, что меня обманывают.

Еще на щитах были фотографии его почившего отца Хафеза, который положил начало семейному правлению еще в 1970 году. Хафез родился в бедной семье, где было одиннадцать детей, но сумел подняться до уровня главы Военно-воздушных сил примерно к тому времени, как мой отец отслужил в армии. Страной он управлял в течение десятилетий после захвата власти в результате переворота. Как и мы, Асады принадлежат к меньшинству – они родом из клана алавитов, – но они были шиитами, в то время как большинство сирийцев – сунниты, как и наша семья. Возможно, это держало в напряжении клан Асадов, и они, чтобы обезопасить себя, превратили страну в полицейское государство; у нас было не меньше пятнадцати разных спецслужб, и если люди решались протестовать, их сажали в тюрьму или убивали. Хафез пережил несколько покушений, но умер собственной смертью от сердечного приступа в 2000-м, том самом году, когда родилась я.

Его план был в том, чтобы передать власть своему старшему сумасбродному сыну Базилу, который был офицером армии и чемпионом верховой езды. Но Базил слишком любил дорогие и быстрые машины – он попал в смертельную аварию в 1994 году, разбившись на своем «мерседесе» по дороге в аэропорт Дамаска. В итоге власть перешла к скромному, худощавому Башару, второму сыну Хафеза; люди прозвали его маменькиным сынком. Сначала народ был счастлив. В отличие от своего отца, который учился на летчика в Советском Союзе, Башар учился в Англии на офтальмолога и там же проходил офтальмологическую практику. Его жена Асма была родом из Британии, ее отец работает кардиологом в Лондоне. Мы гордились своим молодым, привлекательным президентом и его красавицей женой. Башар путешествовал по миру и даже встречался с королевой Великобритании. Мы думали, что он мог бы быть более открытым к переменам. Вначале все так и было – он освободил сотни политических узников, позволил интеллигенции устраивать политические собрания и разрешил выпускать первую за десятилетия независимую газету. Он снизил возраст выхода на пенсию в армии, чтобы избавиться от «старой гвардии» его отца. Люди называли этот период Дамасской весной.