Чтение онлайн

Но, к сожалению, через два года все вернулось к тому, что было раньше. Возможно, из-за той самой «старой гвардии», которая не приветствовала перемены. Люди снова начали жить в страхе. Мухабарата – наша тайная полиция – не дремала, и все знали, что нельзя говорить то, что ты на самом деле думаешь, потому что могли прослушивать.

Мое любимое выражение – «смейся, пока дышишь, и люби, пока живешь». Я не понимаю, почему кто-то выбирает страдания, когда мир вокруг так прекрасен. Это один из моих принципов. Другой – это то, что я не верю, что кто-то может родиться злодеем, даже Асад. Проблема в том, что он вырос испорченным мальчиком, и этот испорченный мальчик затем унаследовал королевство своего отца. Было впечатление, что семья Асадов владела нами и верила, что это право дано им навсегда. Мы никогда не говорили об Асаде даже дома, внутри семьи. Мы знали, что у него есть агенты повсюду. Мы часто говорили: «Стены все слышат, так что помалкивай».

Я наблюдала за тем, что происходит вокруг. Я наблюдала за тем, как мужчины возвращаются домой с работы поздно вечером. Я чувствовала, как сладкий запах табака поднимался от кальянов и трубок, начиная щекотать мои предательские легкие. Иногда, следя за тем, как тени пересекают улицу, и ловя взглядом человеческие фигуры, я мечтала гулять сама. Каково это – потеряться в лабиринте узких улочек Алеппо?

В наш город приезжало много туристов, и все говорили, что это прекрасное место: средневековая крепость, Великая мечеть и самый старый в мире крытый базар, на котором продаются товары со всего Шелкового пути: индийские специи, китайский шелк и персидские ковры. Наша квартира была высоко над землей, поэтому, если кто-то из моих родных помогал мне встать, я даже могла увидеть, как ночью зажигается огнями цитадель на холме в центре города. Как же я мечтала пойти посмотреть на нее! Я умоляла маму взять меня с собой, но она говорила, что это невозможно из-за всех тех ступенек, что мне нужно будет преодолеть.

Кроме взгляда с балкона, каждый день я только и видела, что наши комнатушки, куда я могла добраться своими кроличьими прыжками. Мои родные пытались брать меня с собой на прогулки, но это было невероятно сложно из-за того, что у нас не было лифта и им приходилось нести меня все пять этажей на руках. На улицах было столько выбоин, что даже здоровому человеку идти по ним было трудно. Единственное место, куда я могла ходить с помощью близких, был дом моего дяди, потому что он был совсем близко и там был лифт. Со временем из-за всех этих сложностей я все меньше хотела выходить на улицу. А когда я все-таки выходила, мне уже через пять минут хотелось обратно, так что, можно сказать, я сама была виновата в своем заточении.

Иногда я ловила на себе грустный взгляд Ябы. Он никогда не ругался на меня, даже когда я затопила ванную, пытаясь играть в водное поло. Он всегда баловал меня, доставал все, что мне хочется, – или сам ходил, или посылал моих братьев, – будь то жареный цыпленок из ресторана посередине ночи или торт с шоколадом и кокосом, который я так любила. Ради отца я старалась выглядеть счастливой. Он никогда не позволял мне делать что-то самой, и Насрин из-за этого злилась. Если мне хотелось пить, Яба настаивал, чтобы сестра принесла мне воды, даже если бутылка была всего лишь на другом конце стола от меня. Однажды я увидела, как Насрин плачет. «Яба, – сказала она, всхлипывая, – пока мы все здесь, но что будет делать Наджин, когда мы все умрем?»

Самое плохое в инвалидности – это то, что ты не можешь уйти куда-нибудь и поплакать в одиночестве. У тебя нет никакого личного пространства. Иногда, если ты просто в дурном настроении и тебе хочется поплакать и освободиться от всей этой негативной энергии, ты все равно ничего не можешь сделать, потому что не в состоянии встать. Мне всегда приходилось надеяться на людей вокруг себя. И я старалась избегать тех, кто обращал внимание на то, как я хожу. Когда в нашем доме появлялись незнакомцы, мама, чтобы сгладить неловкость, вспоминала историю моего рождения, а затем говорила о том, какая я умная. За ее словами стояло: «Ну да, она не может ходить, но хотя бы она психически здорова». В такие моменты я просто молчала или утыкалась в телевизор.

Телевизор стал моей школой и моим другом. Кроме телевизора, я проводила много времена со взрослыми, например с моими дядями, которые все жили неподалеку. Я никогда не играла с детскими игрушками. Иногда, когда приезжали родственники, они дарили мне кукол и мягкие игрушки, но я ставила их на полку, и на этом дело заканчивалось. Мустафа говорит, что я родилась с разумом взрослого человека. Когда я пыталась подружиться с ребятами моего возраста, это не приводило ни к чему хорошему. У моего старшего брата Шиара есть дочь Раван, она на полтора года младше меня, и она несколько раз приезжала к нам погостить со своей мамой. Я очень хотела стать ее другом и была согласна на все. Я играла с ней в самые скучные игры и даже позволяла использовать меня для упражнений в парикмахерском искусстве. Но как только в гости приходил кто-то, кто мог ходить, Раван сразу отодвигала меня на второй план. Однажды, когда мне было семь, а ей пять, я спросила, почему она не хочет играть со мной. «Потому что ты не можешь ходить», – ответила она. Порой мне казалось, что я лишняя в этом мире.

Алеппо, 2008–2010

Кроме фактов, мне еще нравятся даты. Например, я знаю, что 19 апреля 1770 года капитан Джеймс Кук открыл Австралию, а 4 сентября 1998 года была основана компания Google. Моя самая нелюбимая дата – 16 марта. Это – черный день в истории курдов. В 1988 году, в последние дни ирано-иракской войны, около двадцати истребителей Саддама, спикировав к самой земле, сбросили на курдов в городе Халабджа – он находится в Северном Ираке – бомбы со смертельной смесью слезоточивых и нервно-паралитических газов. Халабджа была захвачена иранцами, которые объединили усилия с местными курдами, и Саддам хотел наказать их за это. Мы зовем этот день Кровавой пятницей. Тысячи мужчин, женщин и детей были убиты – мы до сегодняшнего дня не знаем точных цифр, но, наверное, около пяти тысяч, – а те, кто остался жив, были обожжены и с трудом могли дышать. После этого младенцы часто рождались с отклонениями в развитии.

Каждый год 16 марта курдский телеканал пускает в эфир скорбные песни о Халабдже и показывает фильмы, которые вводят меня в тоску. Ужасное зрелище – видеть облака белого, черного и желтого дыма, высокими столбами поднимающегося над городом после бомбежки, видеть, как люди бегут с криками, таща за собой или неся на своих плечах детей, а вокруг – груды мертвых тел. После одного фильма, в котором люди говорили, что после газовой атаки пахнет сладкими яблоками, я больше не могу есть яблоки. Я ненавижу этот день, я хотела бы навсегда убрать его из календаря. Саддам был диктатором еще хуже Асада. Но почему-то западные страны поддерживали Саддама годами, даже давали ему оружие.

Иногда кажется, что все вокруг ненавидят курдов. Список наших трагедий бесконечен.

Обычно март – это одновременно и лучшее и худшее время в году для курдов, потому что в это время мы справляем Навруз, это наш общий с персами праздник, который символизирует начало весны. Считается, что именно в Навруз злой Зухак, поедающий мозги детей, был побежден кузнецом Кавой.

В последние дни перед Наврузом наша квартира всегда наполнялась божественными запахами еды. Айи и мои сестры делали долму, заворачивая в виноградные листья начинку из помидоров, цуккини, баклажанов и лука. А еще готовили картошку, начиненную фаршем со специями (кроме одной картофелины, которую мы всегда оставляли пустой – на удачу тому, кому она попадется).

За несколько дней до Навруза мы со всеми нашими соседями украшали балконы разноцветными фонариками и флажками: красными, зелеными белыми и желтыми, как на флаге Курдистана. А в день праздника мы наряжались в национальные платья и отправлялись в путь на микроавтобусе. В этот день я всегда выходила на улицу.

То, что мы празднуем, очень не нравилось режиму, и они выставляли много полиции на улице. Нам разрешалось праздновать только потому, что они знали, как упрямы могут быть курды: если запретить праздник, могли вспыхнуть протесты. Но нам все равно требовалось официальное разрешение, которое достать было трудно. Обычно нам не позволялось проводить праздник на улицах. Вместо этого нам приходилось ехать на нечто вроде пустыря под названием Хак аль-Рми на окраине Алеппо, где армия обычно тренировалась в стрельбе, так что если перевести название дословно, то получится «стрельбище». Место было невзрачное и каменистое, и мы брали с собой много подстилок, на которые усаживались, и устраивали пикник.

Честно говоря, иногда я мечтала о том, чтобы этот праздник запретили, потому что мне очень не нравилось туда ездить. Во-первых, спуститься вниз с пятого этажа для меня было мукой, даже несмотря на помощь родных. Затем, когда мы наконец-то добирались, на пустыре всегда было очень шумно и многолюдно, и еще было очень некомфортно сидеть на твердой земле. И я, конечно, не могла увидеть национальные танцы или людей, поющих наши национальные песни. К тому же нам постоянно нужно было следить за тем, что мы говорим, потому что в толпе были продавцы надувных шариков, мороженого и сладкой ваты, о которых шептались, что они – шпионы Асада. Но мы и так всегда были очень осторожны. Было и хорошее. Вечером разжигали большой костер, вокруг которого люди танцевали, а в темное небо запускали фейерверки.