Чтение онлайн

Приветливо улыбнувшись, она отошла на пару шагов, чтоб пропустить парня. Тот улыбнулся, вошёл в квартиру.

– Ну привет! – жизнерадостно воскликнула она и потрепала Кима по вихрастой голове. – Как ты оброс! Давай в парикмахерскую тебя запишем?

Ким уже был выше Вали на целую голову. Худощавый и с тонкими скулами, с тёмными блестящими глазами, прячущимися под чёрной, густой шевелюрой, иногда спадающей ему на лоб, он стал производить впечатление мрачного молодого человека. Потому Валя каждый раз записывала его в парикмахерскую, чтобы «ему там открыли его умный лоб и красивые глаза», – как она выражалась. Каждый раз она легонько трепала его по вихрастой голове, и он отмахивался, стесняясь её мягких рук.

Закрывая дверь, он услышал звонкий детский смех, раздавшийся из глубины квартиры.

– О, у вас гости? Чьё дитё? – спросил он, с любопытством заглядывая в коридор.

– Какое дитё? – не поняла Валя.

В эту секунду из спальни выскочил мальчик лет пяти и тут же скрылся в кухне. Ким похолодел. За эти годы он научился безошибочно определять, кто перед ним: живой или мёртвый. Мальчик, без сомнения, был мёртвым. Призраком когда-то жившего человека.

– Показалось. Наверное, у соседей, – пробормотал Ким.

Призрак мальчика вышел из кухни и неслышно приблизился к Вале. Белобрысый, конопатый, с мертвенно – бледным лицом, он смотрел на Кима голубыми, как у Вали, глазами, грустно и почти безразлично.

Тогда за ужином Ким впервые спросил у женщины, были ли у неё дети. Зная заранее ответ, он старался не глядеть на мальчика: ему почему-то казалось, что по его взгляду Валя догадается – её ребёнок здесь, рядом, пришёл за ней и терпеливо ждёт её.

Женщина вздохнула, впервые за все эти годы посмотрела на Кима тяжёлым, словно пятитонным взглядом и дрожащим голосом призналась:

–До встречи с твоим отцом сына потеряла. Утонул в ванне. Недоглядела.

Ким покосился на маленького призрака. Тот сидел на полу, скрестив ноги и, не отрываясь, смотрел на женщину. Со взрослым спокойствием, какое никогда не бывает у детей.

Через два месяца Валя умерла на работе. Внезапно для отца Кима, но не для него самого.

На похоронах и после Ким не мог смотреть на отца, потому что чувствовал себя предателем, словно это он убил мачеху. Отец постарел всего за несколько дней, осунулся, потемнел лицом. И, глядя на него, Ким задумался, а мог ли он влиять как-то на жизни людей, за которыми когда-то пришли призраки? Мог ли он спасти Валю, зная, что её ждёт? Ведь не просто же так, он, Ким, видит этих предвестников смерти? Первые неуютные подозрения о своей возможной миссии на земле коснулись его души, обдав холодом. Но слово «миссия» звучало для него слишком патетически. И он даже рассмеялся, когда это слово пришло ему в голову. Он вообще не верил в то, что человек приходит на землю с определённой задачей или группой задач, однако, после смерти Вали почувствовал, что что-то грядёт. Что-то неумолимо приближается к нему, к его жизни. Что-то тяжёлое, тёмное и неприятное.

Но во всей этой трагедии ужаснее всего для Кима было то, как его родная мать отозвалась о ней. Глядя на сына с этим огоньком в глазах, который бывает только у людей, люто ненавидящих кого-то, она сварливо сказала:

– Это он Валю довёл. Конечно, он. Этот алкоголик, он же не человек вовсе. Я тебе говорю ещё раз – прекрати с ним общаться, с этой нелюдью.

Сказала нервно – звонко, неприятно брызжа слюной. Сказала со злым удовольствием, что вот, мол, она-то знает, кто виноват в смерти Вали. И Киму снова было жалко мать. Но жалость эта теперь граничила с отвращением.

Пить отец стал по-чёрному. И как стал пить, так мать ещё злораднее стала повторять: – «А я говори-ила! Говорила, что он алкаш конченный! А ты всё – папа, папа, бегал за ним, как собака неприкаянная! Вот чем он тебе отплатил! Твой папа!».

Ким слушал всегда спиной молча, снисходительно, с жалостливым отвращением не понимая, да и не желая понять причин этих приступов ненависти. Но иногда он оборачивался на мать с изумлением, потому что в какую-то секунду этого чёрного словесного потока, ему казалось, что она начинает шипеть. Ким смотрел на неё с любопытством и невольно ждал того, что вот-вот покажется раздвоенный язык и хищно сощурятся зрачки в глазах матери и она, наконец, явит ему свой настоящий вид. Он бы не удивился.

Мать все больше и больше дурнела характером. Что с ней происходило, когда она оставалась наедине с собой? Какие мысли роились в её голове, какие призраки прошлого преследовали её? Ким не задавался этими вопросами, мучимый совестью, он думал об отце, о Вале.

И мать словно читала мысли сына. Чувствовала его предательство по отношению к себе. Нарочито громко она ставила тарелку с супом на стол, не смущаясь тем, что бульон всякий раз расплёскивался. Затем сердилась на этот расплёсканный бульон, хватала тряпку, быстрыми движениями возила ею по столу, вздыхала, швыряла эту тряпку в раковину, почти хрипела от злости, сдерживая внутри своего бледного, тонкого горла и чахлой груди беспричинный гнев.

«Мам, давай я сам!», – не выдерживал Ким.

«Сиди!», – рявкала она, снова вздыхала и принималась резать хлеб так остервенело, будто вонзала нож в бывшего мужа. Так, по крайней мере, Киму казалось. И однажды она поранилась.

Киму хорошо запомнился тот вечер, когда капли крови мешались с белой, нежной мякотью хлеба. И хлеб этот представился Киму таким, как будто над ним жестоко надругались.

Пока Ким искал аптечку, пока трясущимися руками шарил в бездонном брюхе кожаной облезшей сумочки, пропахшей Корвалолом, валерьянкой и, бог знает чем ещё, отыскивая вату и бинт, мать стояла, молча и заворожённо глядя, как тёмно-красные капли часто срываются с её порезанного пальца и, падая, впитываются в беззащитный кусок хлеба.

Тогда Ким впервые за всё время психанул на неё. Он грубо схватил её за локоть, подтащил к раковине и, включив воду, подставил руку матери под холодную струю.

Разгадка поведения матери пришла спустя неделю после того, как она порезала палец.

Киму позвонили из отделения почты, где работала его мать, и попросили срочно прийти. Почта находилась в десяти минутах ходьбы.

Оказалось, что у матери случилась истерика, и работники были вынуждены вызвать скорую.

Уже в больнице в рыдающую, бьющуюся в агонии женщину вкололи тройную дозу успокоительного, и доктор, молодой мужчина со свежим здоровым лицом и с хорошо поставленной речью, сказал Киму, что у неё предварительно диагностирован нервный срыв. Но он настоятельно рекомендует пройти обследование на предмет психического заболевания. На вопрос какого заболевания, доктор ответил, что возможно у женщины шизофрения.

Мать положили в больницу, и Ким остался один. Он продолжал навещать отца, убирал его квартиру, готовил еду, терпеливо слушал сто пятидесятый раз, как его отец познакомился с Валей и как она спасла ему жизнь, и что вот теперь её нет и некому его больше спасать. Про мать Кима он даже не вспоминал, и когда, однажды, Ким спросил у него впервые за все их знакомство – почему они разошлись, мужчина ответил: – «А ты сам-то ещё не понял? Твоя мать -психическая».

Мать выписали спустя две недели, прописали лекарства, и с тех времён состояние её улучшилось, однако, зияющая пропасть между ней и Кимом никуда не девалась, напротив, выросла, и они к ней со временем так привыкли, что уже и не замечали. Ким привык к странностям матери: к тому, как она вставала по ночам и проверяла заперта ли дверь, закрыты ли окна. Привык к тому, что она заходила в его комнату и включала свет, объясняя свой поступок тем, что бандиты не дремлют, что если они увидят тёмные окна, то станут ломать двери, а те и так хлипкие. Он молча накрывался с головой одеялом и спал дальше.

Так прошли долгие, нудные два года. В постоянной беготне между домом равнодушной, меланхоличной матери и домом непросыхающего отца.

И вот теперь, когда Ким стоял над могилой своего лучшего друга Валерки, глядя на то, как мокрые комья земли сами сползают на чистую, лакированную крышку гроба, пачкая её ржавой грязью, ему казалось, что земля, пропитанная декабрьским дождём и снегом, хочет забрать в себя всё живое на своей поверхности. Что тёмное, вечно нависшее небо, на котором неделями не видно солнца, только и ждёт, чтобы помочь этой жадной земле, придавить своей тяжестью упавших в могилу живых людей. Он чувствовал, что остался в этом умирающем мире совсем один.