Чтение онлайн

— То есть именно мы, наемники, виноваты во всех ваших косяках? — не удержался Илья. — Да вы охренели, честное пионерское! После того как мы рвали жо… жилы на британский флаг, работая на Катю и ликвидируя пузырь? А вы нас кинули умирать, заблокировав эвакуацию?

— Ну, положим, в случившемся есть не только ваша вина, это понятно, — чуть смягчилась Васнецова. — Но со своими козлами отпущения, начиная от заместителей глав Движений и заканчивая твоей вейгой, мы сами разберемся. Однако, для успокоения общественности и восстановления справедливости этого будет маловато. И тут Мелькор отправляет к нам вас. Как ты думаешь, зачем он это сделал? С какой целью?

— Вообще-то мы его послы и доверенные лица! — сказал Илья с уверенностью, которой не чувствовал.

— Вообще-то вы сидите под замком у нас в подвале, и у вас даже своей одежды нет, — парировала Вожатая.

— Подобное обращение с послами не делает вам чести, — заметил бывший наемник. — И это я еще очень мягко выражаюсь!

— Ну, если так, то я должна перед вами немедленно извиниться, — кивнула вожатая. — Ошибочка вышла, нельзя послов в подвал сажать, дипломатический этикет не позволяет. Но есть один маленький нюанс, Илюша. Если вы послы и доверенные лица, то где же ваши верительные грамоты? — сделала удивленное лицо Васнецова. — Что-то я их не видела, моим подчиненным они тоже не попадались. Наверное, вы их просто забыли предъявить? Так предъявляйте… Ладно, не будем про документы, может быть, вы их по дороге потеряли… Но если вы послы, то какие у вашего посольства цели и задачи? Что именно вам поручено? Какого рода переговоры вы уполномочены вести? Зачем ваше посольство здесь нужно? Давай, выкладывай, как одно официальное лицо другому официальному лицу! Я внимательно слушаю.

Илья невольно опустил взгляд. Вожатая била по самому больному месту. Вся их командировка изначально выглядела как выдача Мелькором своих людей в руки коммунаров. Можно, конечно, вспомнить про оружие и броню, работе с которым они якобы должны обучиться, но это крайне слабый аргумент. Точнее не аргумент вообще, если уж он начал говорить про послов.

— Понимаю твои затруднения, — выждав несколько секунд, мягко сказала Васнецова. — Сказать-то тебе по сути нечего. Но я здесь не затем, чтобы злорадствовать. Я не ваш враг, скорее я ваш единственный союзник, Илья. Просто пойми для начала, что Мелькору вы интересны лишь как расходный материал. Мы с ним пришли к некой сделке. А ваш отряд — та цена, которую он уплатил в обмен за эту сделку. Дальнейшая ваша судьба ему уже не столь важна. Все это, конечно, прямо высказано не было, но это и так понятно. Советы Движений и общественность жаждут чей-то крови, и ваша им вполне подходит. Уяснил?

— В общих чертах, — произнес Илья неприятно пересохшими губами.

— На меня давят, — вздохнула Васнецова. — Сильно! Хотят, чтобы я отправила вас после карантина в клинику социального патогенеза на осмотр профильных врачей и медкомиссию. Ты понимаешь, что это значит?

— Не очень, — помотал головой Илья. — Но в любом случае мы вам неподсудны. Мы не ваши граждане, и вы не можете просто так нас судить и упечь под арест.

— А кто говорит про суд? — удивилась Вожатая. — Тебе разве Катя не рассказывала, про нашу систему поддержания общественного порядка?

— Нет. Не особо, — признался парень.

— Хм… странно. О чем вы вообще с ней говорили столько времени? Но ладно. Видишь ли, Илья, суд у нас полагается не всем. В Коммунистическом Союзе нет тюрем, — пояснила Васнецова. — Вообще. Коммунизм — это свобода, а свобода с тюрьмами не совместима. Если человек допустил серьезный проступок, то оценивается личность преступника и его раскаяние, тяжесть поступка и общественный вред. Если удается доказать, что преступление совершено без явного злого умысла или по неосторожности, а вред относительно невелик, то коммунара судят. Чаще всего на суде ему предлагают прилюдно раскаяться и самому назначить себе наказание. Затем это наказание утверждают судьи и этим все заканчивается. Иногда наказание присуждает судебная тройка, если подсудимый выносит самому себе слишком легкий приговор. В этом случае оно бывает весьма суровым. И наоборот, если подсудимый наказывает себя слишком строго, судьи могут смягчить приговор. Но судебное наказание не связано с лишением свободы, свободу у здорового человека отбирать нельзя. Обычно подсудимого лишают временно или навсегда части гражданских прав, приговаривают к обязательным общественным работам, деятельному покаянию на пользу обществу и так далее… варианты бывают разные, — махнула рукой Вожатая.

— Но совсем другое дело, если преступление тяжелое, совершено обдуманно, с явным злым умыслом, и в результате него кто-то погиб или нанесен значительный общественный вред, — продолжила Васнецова. — В этом случае человек уже не может считаться здоровым членом общества, который где-то случайно оступился или ошибся на жизненном пути. Перед нами социальный паразит или, еще хуже, социальный вредитель! Таких людей надо лечить, возвращая их здоровыми в лоно общества, в этом наш долг. Поэтому их лечат в учреждениях, занимающихся проблемой социального патогенеза. Примат свободы на соцпатогенов уже не распространяется, свободу больного человека можно и нужно ограничивать, чтобы он не повредил себе и другим. Тут уже не важно, чей он гражданин и кто он — из соображений гуманизма и общественного здоровья лечить больных надо в любом случае.

— Понятно, — мрачно протянул Илья. — Карательная психиатрия. Людей годами держат в больничке и превращают там в овощи.

— Не психиатрия и не карательная. Мы никого не караем. У нас нормальная социальная медицина, — строго заметила Вожатая. — Но ты прав, лечение бывает длительное, обычно оно тянется годами и даже десятилетиями. Бывают и неизлечимые случаи. А что поделать, при таких-то тяжелых диагнозах, — вздохнула Васнецова. — А насчет овощей… не суди по своему миру. Наши врачи творят чудеса! Многие паразиты и вредители, сотрудничая с докторами, добиваются стойкой ремиссии и выписываются под наблюдение врачей, а затем нормально живут и работают. Я их видела — они ничуть не похожи на «овощи». Это хорошие коммунары. Тихие, трудолюбивые, скромные, очень вежливые и спокойные, всегда улыбаются, готовы всем вокруг помочь и взяться за любую работу.

— Только с интеллектом у них не очень, — заметил Илья. — Мне так кажется.

— Тяжелые болезни бесследно не проходят, — вздохнула Вожатая. — Но их лечат. И вас вылечат, если найдут болезнь. Только мне кажется, что Движения и общественные советы со своими требованиями сдать вас в клинику не правы. Я думаю, что не стоит этого делать. Эти врачи из КСП… они могут не учесть вашей специфики, как аборигенов, переусердствовать с диагнозом. Не стоило бы доводить дело до их вмешательства. Но понимаешь, в чем сложность? — печально спросила она.

— Пока еще нет, — сглотнул комок в горле Илья, понимая, к чему все идет.

— Проблема в том, что ваше социальное здоровье нам с вами надо как-то доказать! Тогда и у врачей вопросов не будет. И вы должны мне в этом помочь! Нам надо вместе показать общественности, что вы достойные члены общества и друзья коммунистическому социуму. И тогда послезавтра из карантина вы поедете не на медкомиссию в клинику, а выйдете из подвала уважаемыми гостями Пионерского Движения, — с пафосом в голосе пояснила вожатая. — Перед вами будет открыт весь наш мир и масса возможностей! Я знаю, что вы мужественно сражались с Пузырем и это мужество будет по достоинству оценено. Мы вас щедро наградим, предоставим убежище в Союзе, а там, глядишь, вы все станете коммунарами. Знаешь, Илья… У меня есть основания думать, что Катя тебе небезразлична, да и ты ей тоже. Вы вполне могли бы быть счастливой парой у нас, не вижу тут никаких сложностей. Или, если захотите вернуться в свой мир, то сделаете это не только с заряженными ультатонами, но и находясь под нашей защитой. Но для этого надо немного постараться и кое что-сделать…

— Что именно? Подписать бумагу о сотрудничестве?

— Ну, зачем же так сразу? — улыбнулась Вожатая. — Кому нужны эти подписи? Илья, я тебе покажу в трайслере небольшой текст, ты его прочитаешь под защищенную от подделки запись. Желательно сделать это искренне, с живыми эмоциями, чтобы люди тебе поверили. В тексте ничего плохого написано не будет, только правда. Если вкратце — ты попал в сложную ситуацию, не сориентировался, поэтому принял неправильные решения, в чем сейчас раскаиваешься. Действия Мелькора ты осуждаешь как антигуманные, благодаришь Коммунистический Союз за помощь и целиком разделяешь его ценности. Готов нам помогать и во всем с нами сотрудничать. Поблагодаришь пионерское Движение за помощь. Вот и все, даже присяг никаких приносить не нужно. А, вот еще… после того, как прочитаешь текст сам, попросишь это сделать остальных. Я думаю, увидев пример командира, они не будут упорствовать.

— Ну, хорошо, — мрачно ответил Илья. — Допустим, вы нас сломали, и мы прочитали все, что вы хотите. А дальше-то что? Как по мне, так все будет еще хуже. После такого заявления мы будем не нужны никому. Мелькор предателей назад не примет, наша служба у него будет закончена. Без Мелькора мы вам тоже не нужны, разве что как объект для исследований. Не верю я в ваши обещания, Дарья Ивановна! Не будем мы здесь уважаемыми гостями. Не потому не верю, что имею что-то против вас лично, вы делаете свою работу. Просто у предателей судьба такая — их никто не уважает, а по окончании использования выкидывают в мусор.