Чтение онлайн

Четвёртым, и не менее значимым китом, являлся игровой принцип, зачастую выражавшийся в экспериментах и поисках, делающих читателя соучастником процесса. Это могли быть всевозможные «пуанты», при которых последняя фраза переворачивала вверх дном восприятие, успевшее устояться за время прочтения; «парабола», при которой игра слов подразумевала единовременную множественность равнозначимых аллегорий; «инверсия», при которой произведение начиналось с того места, где должно бы логически закончиться, постепенно возвращаясь к точке, с которой, по идее, должно было бы начаться; «in media res», при котором произведение начиналось в контексте стремительно развивающихся событий, суть которых читателю приходилось осмыслять уже «на лету»; «мнимая проза», при использовании которой текст хоть и был записан по форме как проза, но содержал в себе прослеживающийся поэтический ритм; «ненадёжный рассказчик», при введении которого нарушался негласный договор автора и читателя, поскольку рассказчик сознательно или неосознанно начинал вводить читателя в заблуждение — либо в силу собственной инфантильности, либо в силу незнания, либо в силу психических отклонений или иных причин и обстоятельств; «взаимоцитатность», при которой персонаж из рассказа «А» мог читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «В», а персонаж из рассказа «В» — читать фрагмент из истории с персонажем из рассказа «А»; ну и так далее и тому подобное. Особое внимание при этом уделялось двум обрамляющим предложениям — тем, с которых произведение начиналось и которыми заканчивалось.

Во все времена существовало искусство, предназначение которого заключалось в том, чтобы прямо и в лоб рассказать о вещах, актуальных и важных в конкретный момент времени для конкретно взятых людей. И, безусловно, искусство такого рода имело все законные основания на жизнь, уважение и признание. Но вместе с тем параллельно с ним всегда существовало искусство иного рода, использовавшее партизанскую поэтичность метафор и таранную силу аллегорий для преодоления предубеждений и убедительного донесения идей и взглядов, актуальность которых не зависела от региона и эпохи.

При этом наш автор признавал право на существование за вещами, написанными исключительно из эстетических соображений, полагая, что если что-то красиво, то это должно жить, но, вместе с тем, во главу угла всё-таки ставилось содержание. Творчество, в тех или иных его проявлениях, должно было делать человека добрее и лучше, иначе оно становилось подобным грязи, которой набивает свой желудок перед смертью умирающий от голода, не сумевший достать хлеба.

Форма подачи, при всём многообразии возможностей творческой палитры, была вопросом вторичным, пусть и немаловажным, коль скоро в нём в немалой степени проявлялась индивидуальность творца. Но этот личный принцип не был таким банальным, как скоро могло показаться на первый взгляд, поскольку плодовитый писатель принципиально не признавал абстрактного гуманизма. И его чётко выраженные взгляды о развитии человеческой личности, о добром и вечном — разительно отличались от широко распространённых. Но это уже была тема для отдельного углублённого разговора.

Обсуждая же более узкий аспект, мы можем отметить, что писатель каждый раз снисходительно улыбался, выслушивая снова и снова банальные вопросы о том, откуда он берёт идеи, зачем и почему он пишет и какую выгоду может принести ему творчество.

Говоря не за всех, но за себя, он объяснялся с почитателями и хулителями, отвечая, что творческое самовыражение имеет для каждой творческой личности такое же значение, как потребность во сне или еде для любого обычного человека. Естественно, личность при определённых обстоятельствах можно лишить этой возможности: переломать пианисту пальцы, отрезать певцу язык и так далее. И человек после этого даже сможет если не жить, то, по крайней мере, — существовать, подобно евнуху в серале, тоскующему об утраченном. Творческая личность, лишённая возможности реализовать свой потенциал, будет сильно страдать, будто рыба, агонизирующая на суше.

Человек испытывает тягу к творчеству и воплощает её в меру собственных сил и возможностей — будь то создатель или ценитель, которому доступен и близок для воплощения или восприятия тот или иной предмет. Но в случае с создателями искусства вопрос, в конечном итоге, всегда обстоял сложнее, несмотря на то, что наравне с одарёнными писателями также существовали и одарённые читатели.

Всякого творца, будь то писатель, скульптор или живописец, переполняет изнутри целый вихрь творческой энергии, и эта энергия ищет выхода, перехода в иную форму существования. Написание картины или романа подобно рождению ребёнка: сначала творец обнаруживает в себе зарождение чего-то нового, его одолевают мысли, чувства и образы, преследующие его днём и ночью до тех пор, пока не обретут овеществление. И если ребёнок рождается на свет, роженицу не спрашивают о том, зачем она его рожает, что он сможет дать миру, чем он принципиально отличается от других детей и так далее.

Давая советы начинающим собратьям по перу, он напоминал, что прежде нужно осознать не то, как надлежит писать (это вырабатывается со временем), но то, как писать не стоит. Не наступать на грабли и не натыкаться на подводные камни, обнаруженные другими (даже когда ходьба по этим граблям наивно казалась со стороны признаком хорошего тона). Не забывать о том, что гениальная фантазия требует гениальных знаний, способных обогатить палитру средств художественной выразительности. Не бояться и уметь редактировать, пуская под нож всё лишнее. Избегать излишних прилагательных и не создавать целой поэмы там, где достаточно сказать «босой человек вышел на холодную улицу». Писать о том, в чём действительно разбираешься: опыт и знания могли быть приобретены прямо или опосредованно; но описывать вещи, в которых некомпетентен, не стоило. Не замахиваться сразу на глобальные цели, а обозначать задачи поскромнее, но обязательно доводить их до конца. Суметь поставить себя на место персонажа, чтобы тот поступал в соответствии с присущими ему мотивами в зависимости от существующих обстоятельств, а не так, как случайно взбрело в голову автору в конкретно взятый момент.

Но, так или иначе, важнее этих и многих других советов был один: обрести и сберечь свою писательскую самобытность, творческую индивидуальность. Безусловно, изучать, перенимать опыт, отсеивая и отбирая свойственное из несвойственного, учиться на чужих примерах и ошибках, уважать и иногда даже подражать — до поры до времени было и нужно, и полезно, и нормально. Но, так или иначе, в конечном итоге необходимо было стать пусть даже и не всем близким по духу, но оригиналом, а не блистательной, но всё-таки пародией.

В расспросах про объективные критерии в творчестве писатель отмечал, что любой хороший автор обязан быть хорошим критиком, а это означает — подходить к разбору своего или чужого творчества, исходя не от чувств и эмоций (которые могли быть продиктованы различными причинами, начиная от личных отношений с творцом и заканчивая настроением в момент ознакомления с трудом), но аналитически.

Внутренняя непротиворечивость, причинно-следственная связь происходящего, фактологическая и историческая достоверность, обоснованная мотивация действий персонажей, компетентность в освещаемых вопросах, стилистическая выдержанность, отсутствие смысловых, грамматических и пунктуационных ошибок, историко-культурное значение и целый ряд других, подобных вопросов не зависели лишь от вкусов и мнений.

Нет, разумеется, даже те или иные объективные погрешности ещё не лишали произведение художественной ценности в целом, и даже в целом неудачное творение могло содержать оригинальные находки и решения. А рядовой читатель, не будучи компетентным в каком-либо вопросе и поверивший на слово столь же некомпетентному автору, мог бы дать произведению незаслуженно высокую оценку, но это ровным счётом ничего не меняло, объективно характеризуя определённым образом и автора и читателя.

Ни коммерческий успех, ни популярность в широких массах ещё не говорили о качестве литературы: откровенно низкопробный продукт мог найти своего ценителя, на которого изначально и был ориентирован, в то время как подлинный шедевр мог почитаться сравнительно узким кругом лиц, коль скоро, задавая высокую планку, был изначально требователен к читателю.

Согласно принципам нашего героя, произведение, в первую очередь, должно было быть выполнено так, чтобы к нему нельзя было предъявить претензии в академическом смысле; кому оно придётся или не придётся по душе — уже вопрос другой, оно не червонец, чтоб нравиться всем.

И вместе с тем любой труд, даже не будучи полезным (а в идеале — служащий подспорьем в деле приближения души к Богу, но без подмены религиозных чувств эстетическими), как минимум, не должен быть вредным, хотя бы и являясь красивой пустышкой, имеющей право на жизнь.

Любая форма искусства рассматривалась в контексте сравнения с естественным. Архитектор может проявлять творческую индивидуальность и имеет для этого широкий спектр средств. Но если он в ходе строительства позабудет о базовых принципах заложения фундамента и установки несущих стен — здание рухнет. Наблюдатель может не знать ничего о светотеневой моделировке, балансе оттенков, динамическом напряжении, пространственном решении и перспективе, но если художник учитывает все эти нюансы, то всякий здравомыслящий ценитель будет вынужден признать, к примеру, полотно Караваджо выполненным на высокопрофессиональном уровне (вне зависимости от того, нравится оно ему субъективно или нет). Сложная картина начинается с базовых сочетаний цвета и простейших фигур. Виртуозное пение начинается с распевки простых вокализов. И если про скрипача, играющего по нотам, или гитариста, играющего на слух, можно сказать, что оба объективно являются музыкантами, — это нельзя заявить про человека, который бьёт наугад по струнам расстроенной гитары или выдувает из флейты воздух как придётся. Нельзя объективно назвать художником человека, принципиально неспособного работать в классической манере.