Чтение онлайн

Вполне понятно, почему бихевиористы стремятся исключить из психологии душу, иными словами, любое субъективное переживание, интроспекцию. Если мы условимся считать психологию естественной наукой, то следует признать, что бихевиористы поступают логично. Точные естественнонаучные сведения о человеке можно получить только при условии игнорирования всех субъективных переживаний. Однако подобное исследование вряд ли приблизит нас к пониманию феномена души. Констатация того, что при виде определенной девушки кровяное давление у молодого человека повышается, не может являться полноценным свидетельством отношений, сложившихся между мужчиной и женщиной. Несмотря на то что методами поведенческой терапии — сочетанием похвалы и наказания — исцеляются неврозы тревоги, нельзя утверждать, что мы способны понимать душевное состояние больных и здоровых людей. И.Б. Уотсон, основатель бихевиоризма, писал в 1913 году: «Бихевиорист понимает психологию как абсолютно объективную естественную науку, теоретической целью которой является прогнозирование и контроль поведения; интроспекция не входит в число психологических методов».

В настоящее время бихевиоризм продолжает играть в психологии определенную роль. Техники поведенческой терапии базируются отчасти на фундаменте бихевиористической теории. Бихевиорист стремится исследовать человеческое поведение путем отстраненных наблюдений и точных экспериментов, стараясь уподобиться ученому, изучающему свойства химического элемента. Субъективные переживания индивида в расчет не принимаются.

На мой взгляд, бихевиоризм можно понять только в мифологическом контексте. Перед нами грандиозное преувеличение мифа о Прометее, доходящее временами до гротеска. Человек желает подчинить себе и взять под контроль все и вся. В том случае, когда на его горизонте возникают феномены, которые он не в силах объяснить и контролировать, например субъективные душевные переживания, человек предпочитает их попросту игнорировать или о них умалчивать, несмотря на очевидность того, что подобный образ действий совершенно не вяжется с общеизвестными правилами любой научной работы: ученый должен принимать во внимание все явления, возникающие в процессе исследования вне зависимости от того, подтверждают они его предположения или нет.

К. Г. Юнга часто пытаются представить ученым-естественником, тем не менее именно он решительно акцентировал особую роль души, которую нельзя осмыслить ни каузально, ни статистически. Для того чтобы приблизиться к пониманию феномена души, ее необходимо наблюдать извне. К.Г. Юнг не оставил после себя ни систематического учения о психике и психопатологии, ни определенной психотерапевтической методики; его наследие — это бесценная сокровищница психических образов и иносказаний о душе. Юнг решился в одиночку взяться за исследование феномена души; он проанализировал образы и символы, наводняющие человеческую психику, и опубликовал результаты своих наблюдений. В этом же контексте он открыл для широкой публики психологические мотивы алхимической символики. Согласно Юнгу, душевная деятельность может быть осмыслена только через символ, который не включает в себя все аспекты данного психического события, но позволяет более или менее приблизиться к его пониманию.

Философские теории, методы и толкования — это символические иносказания. То же самое относится к психологии, искусству, истории, политике и т. д. Все эти дисциплины изучают человеческое поведение и его причины. Когда речь заходит о человеческой душе и о связанных с ней поступках, нет смысла искать объективность, пытаться составить цепочки каузальной последовательности и надеяться на возможность точного прогноза, поэтому нельзя предсказать курс валюты, результаты голосования, предвидеть изменения в состоянии душевнобольного человека или ответить на вопрос, кто кого полюбит. Поговорим о роли символа в психологии. В отношении ребенка к родителям с момента рождения и до смерти происходит множество метаморфоз. Исследователь может точно зафиксировать все эти изменения, опираясь на следующие данные. К кому первому бросается после разлуки ребенок, к отцу или к матери? Как изображает ребенок родителей в возрасте четырех, шести и десяти лет? И так до бесконечности. Однако даже тысячи экспериментальных сведений не в силах составить психологию, поскольку подобные сведения в весьма незначительной степени характеризуют психические изменения в отношении ребенка к родителям. У нас существует потребность в осмыслении того, что переживаем мы сами и чувствуют окружающие люди. Стремясь к этому, мы создаем миф, подобно швейцарцам Средневековья, которые выразили внутреннее содержание истории возникновения Швейцарской конфедерации в легенде о Вильгельме Телле.

Зигмунд Фрейд ввел в психологию понятие эдипова комплекса; он обратился к известному мифу, изменил его и интерпретировал как аллегорию детского развития. Юнг углубил аллегорическое понимание истории Эдипа, рассматривая ее как миф об инцестуозных влечениях между отцом и дочерью, а также матерью и сыном.

Манипулируя образами, мы пытаемся осмыслить индивидуальные и коллективные психические феномены, начиная с событий времен второй мировой войны и заканчивая отношениями между родителями и ребенком. Миф — это история в символах. Переживания группы и индивида представлены в мифах символическими средствами. Психологические теории Кернберга, Когута и др., разумеется, намного утонченнее, чем представления неискушенного ребенка викторианской эпохи, однако мифологических элементов в них не меньше. Таким образом, мы вполне можем перефразировать изречение «психология — это мифология», утверждая, что «мифология — это психология», поскольку психологическое содержание мифов зачастую превосходит учебники по психологии. Так, «Мифологическое краеведение» Арнольда Бюхли содержит гораздо больше психологических сведений, чем иной учебник по психологии.

В мифотворчестве выражается процесс осознания индивида и общества. В мифах как в зеркале отражена индивидуальная и коллективная психология.

Когда-то созданные мифы способны видоизменяться, принимать разнообразные формы, становиться идеологией, эталоном, моделью, программой, видением, принципом, заповедью, воинственным призывом, лозунгом, психологической теорией, экономическим представлением и т. д. На определенные мифы, руководящие поведением индивида и коллектива, ориентируется человеческая психика. Четко дифференцировать мифы на индивидуальные и коллективные достаточно сложно. Индивид, как правило, живет в соответствии с мифом, который он перенимает у коллектива. Абсолютно индивидуальные мифы встречаются крайне редко. Однако мифология индивида всегда окрашены в его любимые тона.

Демифологизация затронула все стороны жизни, от швейцарской истории до материнской любви, которая зачастую воспринимается как мистифицирующая мифологема.

Многие историки даже полагают, что некоторые так называемые исторические мифы являются сознательным вымыслом, с помощью которого правительство или элита стремятся узаконить свое господство. Нередко дело обстоит именно так. Римские правящие династии вели свою генеологию от богов, точно также как египетские фараоны, ацтекские императоры, короли инков и многие другие властители. В эпоху абсолютизма европейские монархи, обладавшие неограниченной властью, были не далеки от желания выглядеть в глазах своих подданных богами: «Король-солнце» («Le Roi Soldi») и «Король-божество» («Le Roi Dieu») — почти синонимы. Стремление представить властителей потомками богов может быть с полным правом названо пропагандистским приемом. Государственная машина должна узаконить и оправдать свою власть над подданными; пропаганда подходит для этих целей как нельзя лучше, во многих случаях она незаменима. В начале XX столетия британская монархия переживала глубочайший кризис. Авторитет ее упал, она превратилась в объект насмешек и издевок. Едва король показывался на улице, как его спешили забросать камнями. Для того, чтобы поднять престиж королевского дома и тем самым укрепить пошатнувшуюся империю, было необходимо проводить планомерную пропаганду в защиту британской монархии. Колониальная идея требовала блистательного короля или чудесную королеву. И сейчас подобная пропаганда формирует во всем мире сочувственное «public relation» *(Общественное мнение англ.) для Великобритании.

Однако возникает вопрос, всегда ли исторические мифы являются пропагандой?

Согласно легенде, Вильгельм Телль оскорбил государственного чиновника. Он не уважал господствовавшие в то время коллективные представления и отказался снять шляпу перед габсбургским фогтом Геслером **(Легенда о Вильгельме Телле возникла в Швейцарии в XIV веке, когда швейцарцы боролись против Габсбургов. Габсбургский фогт Геслер в отместку за дерзость принудил Телля, жителя деревни Бюрглен [кантон Ури] и меткого стрелка, сбить стрелой яблоко с головы своего сына. Телль удачно выполнил жестокое требование, но затем подстерег фогта между скалами и убил его стрелой, что послужило сигналом к восстанию). Он даже дерзнул застрелить фогта,— дело неслыханное и, несомненно, богохульное. Возникает впечатление, что мифологическая история Телля намного точнее передает дух средневековой Швейцарии, чем так называемые исторические факты. Подвиг Телля таит в себе святотатство. Но разве не святотатством пронизаны деяния швейцарских крестьян, которые убивали внушавших ужас и уважение рыцарей в сражениях при Моргартене и Семпахе? Ко времени образования швейцарской конфедерации Европа была охвачена крестьянскими волнениями. Однако только швейцарцы вышли победителями из борьбы с дворянством. И то обстоятельство, что часть дворян сражалась на стороне восставших, ничего не меняет. Не имеющий исторических аналогов феномен, заключающийся в том, что уже в XIII веке крестьянская конфедерация оказалась в состоянии не только создать устойчивое государство, но и успешно противостоять феодальному натиску, не поддается экономической трактовке и не может быть назван случайностью. Над швейцарцами витал революционный дух, в известном смысле — дух убийства. Легенда о Телле своими средствами выражает этот дух. Тот факт, что похожие легенды существуют у скандинавов, шотландцев и других народов, не играет никакой роли, поскольку популярность этой истории в Швейцарии не знает себе равных. Вне всяких сомнений, данный миф должен отражать какую-то психологическую реальность, повествовать о том, что представляется швейцарцам крайне важным.

Поколение, часто именуемое активным, воспринимает период швейцарской истории с 1939 по 1945 гг. как время испытаний идоблести, признавая вместе с тем, что было допущено много ошибок, и официальная политика колебалась между героизмом и плачевным бессилием. Героизм проявился в заявлении парламента, призвавшем население считать дезинформацией любое сообщение о капитуляции швейцарской армии — это сделало невозможным беспрепятственное вторжение захватчиков на территорию страны. Плачевное бессилие выразилось в позиции правительства по отношению к беженцам: тысячи евреев были возвращены в Германию, где их ожидала неминуемая гибель.

Очистить историю от мифов — еще не значит докопаться до истины. Скорее речь идет о замене одного мифа другим. Поэтому, когда историки приходят к выводу, что Швейцарию спасли от немецкой оккупации не армия и свободолюбивая непреклонность народа, а швейцарская промышленность, которая отчасти работала на Германию, они подменяют миф об обороноспособной Швейцарии мифом о Helvetia meretrix, купеческой Швейцарии — иными словами, pas d'argent, pas de Suisse*(нет золота, нет Швейцарии). To же самое происходит, когда легенду о Телле трактуют как выражение промышленных и прогрессивных для позднего Средневековья политических мотивов образования швейцарской конфедерации. Ведь экономические и геополитические толкования не менее мифологичны, чем история Телля. Экономическая мифология оказывает весьма значительное влияние на современного человека. Нельзя забывать, что промышленные интересы — это такая же мифология, как и все другие; она гласит: «основа всего — стремление к прибыли», что является утверждением не менее мифическим, чем история Арнольда Винкельрида.

Почему я утверждаю, что сводить человеческие поступки к мании наживы значит создавать мифологему не меньшую, чем легенда о Телле?

Ни один поступок человека или коллектива не может быть действительно, исчерпывающе «истолкован» с позиции стремления к прибыли. Да и что такое с психологической точки зрения пресловутая «погоня за прибылью«? Какого рода удовлетворение приносит эта погоня? Многие спекулянты, преследующие одну единственную цель—нажиться, живут весьма скромно. Огромные барыши зачастую вкладываются в очередное предприятие, никак не влияя на уровень жизни их владельца. Нередко делец, человек достаточно богатый для того, чтобы удовлетворить любые свои прихоти, с прежним упорством продолжает «делать деньги». Вероятно, стремление к прибыли и сама финансовая выгода что-то символизируют для человека. Что скрывается за подобными стремлениями? Страх смерти? Властолюбие? Азарт? Однако что толкает игрока на риск? Быть может, игроку кажется, что он бросает вызов самому Богу? Любопытно, что мифологема стремления к прибыли, выступающего в роли важнейшего фактора человеческого развития, популярна не только среди предпринимателей; ее исповедуют чуть ли не все. Подавляющее большинство людей полагает, что работа предназначена только или прежде всего для того, чтобы получать жалование, прибыль. Призрачный «homo oeconomicus» поселился в головах политиков, предпринимателей, историков и т. д. Перед нами интереснейший мифологический персонаж, существующий и ирреальный, подобно Зевсу, Аресу и Гере.