Наложница фараона
Шрифт:
На миг помутилось в глазах. Ему почудилось, будто он грубо гонит вперед толпу растерянных, панически перепуганных людей; будто на плечи он грубо взвалил мертвое тело поруганной девушки. И вот такой, носитель смерти, ведущий на смерть и сам приговоренный к смерти, он идет…
Андреас постоял, закрыв глаза. Вокруг блеяли козы. Травяные стебли так диковато и странно-нежно пахли. Но если они все и говорили, он уже не понимал…
Он толкнул ворота плечом. Незапертые ворота открылись. Он впустил коз и вошел следом.
И снова — никого не было во дворе. Андреас вновь чувствовал сильную усталость, это чувство усталости не давало ему тревожиться. Андреас подумал, что отец и мачеха ужинают в доме. Потом он подумал, что и ему надо попросить есть. Но сначала исполнил привычное, загнал коз в хлев, коровы уже стояли в стойлах. Он положил траву в кормушки. Козы блеяли. Мачехи не было. Андреас осуждающе подумал, как может женщина быть такой жестокой с животными… Ведь природа предназначила ее для деторождения, для вскармливания детенышей. Но, должно быть, лишь свое потомство и себя саму способна жалеть женщина, а к чужим детям и другим матерям она жестока…
Андреас взял подойник и сам подоил коз и коров. Молоко налил он в пузатые глиняные кувшины, и горлышки кувшинов заткнул пучками травы, чтобы насекомые не налезли. Кувшины стояли в молочной кладовой. Она была устроена, как погреб, уходила в землю. В кладовой хранились и масло, творог, сливки. Но Андреас на этот раз не посмел ничего взять себе.
Усталый, он сидел, подогнув ноги, на полу кладовой, привалившись к прохладной стене, и вдыхал сильные, сырые какие-то запахи масла и творога. Затем со вздохом поднялся.
Снаружи постепенно темнело. Деревья, травы и цветы уже начали посылать в ночь яркие нежные ароматы. Ночные птицы уже пробовали голоса. То бесшумно, то гудяще-тихо-певуче уже носились ночные жуки и бабочки.
Андреас пошел к своей пристройке. Если там ему не оставили еду, он пойдет в сад, сорвет гранаты или финики, и прямо там, под деревьями, поест; и будет чувствовать, как липкий сладкий сок течет по подбородку на шею, на грудь… Потом он искупается в темноте в прохладной воде пруда… И колкий соломенный тюфяк на грубой кровати покажется мягким его освеженному и утомленному за день живому телу…
Но когда Андреас уже подходил к пристройке, чья-то сильная рука грубо и жестко схватила его за плечо. В первое мгновение Андреас испугался. Ему показалось, что это кто-то неведомый. Андреас не сразу понял, что это отец. Отец и прежде, случалось, наказывал его, даже бил, но никогда не бывало столько злости в его руке.
Андреас дернулся, невольно попытавшись высвободиться. Но отец больно тряхнул его и толкнул его так сильно, что Андреас не удержался на ногах и упал на землю. Он больно ударился боком и коротко вскрикнул невольно. Он увидел над собой страшное злобное лицо отца и нож в его руке…
Острое, быстрое чувство сохранения себя пробудилось мгновенно; заставило Андреаса быстро вскочить, кинуться в сторону и припасть спиной к стене пристройки. Он был безоружен; и, пытаясь защитить себя, прижал скрещенные руки к груди. Он остро чувствовал смерть. Она приближалась беспощадная, в ноже отца. Андреас был травяным стеблем; но его не просто срезали для кормления коз, даже и не подозревая в нем живой мучающейся души; его хотели убить нарочно, со злобой; чтобы он не жил больше, не был живым…
— Не надо! — закричал Андреас. — Я ничего не сделал!.. Умоляю!.. За что это?.. Я ничего не сделал!..
Голос не пропал, Андреас кричал громко. Лезвие ножа приближалось. Отец шумно дышал. Андреас замолчал и судорожно охватил руками шею. Он видел, как закалывают козлят и ягнят, когда голову запрокидывают, и лезвие — в шею, в горло… и кровь…
Андреас резко пригнулся, проскочил под лезвием и кинулся бежать. Он не успел сообразить и побежал не к воротам, а наугад. Отец бежал за ним. Андреас понял, что бежит к дому. Он пытался петлять, бросаться в разные стороны. Страх гнал его. Он не чувствовал ног. Отец догонял.
Не сознавая, что делает, Андреас бежал по деревянным ступенькам. Это была крутая лесенка на террасу. Андреас уже слышал за собой шумное злобное дыхание отца…
Там, сзади, — лезвие ножа…
Андреас перекинулся через шаткие деревянные перила и спрыгнул вниз. Ему показалось, шатнулся весь дом. Подошвы босых ног больно ударились о землю. Он невольно на какую-то малую долю мгновения опустил глаза, словно бы откликаясь на эту мгновенную боль; и увидел у самых своих ног что-то смутно светлеющее на темной земле…
Отец, вскочивший на зашатавшуюся лестницу, упал, снова поднялся и уже бежал к Андреасу… Андреас мгновенно нагнулся, быстро протянул руку и поднял это смутное светлеющее с темной земли. Сжал в кулаке и уже бежал прочь… не зная, куда… от отца…
Оно — в кулаке — было — ощущалось — чуть колкое множественно и гладкое… Он вдруг понял, что это гребень. Быстро перед глазами прошло — мачеха сидит, распустила волосы, и на столике перед ней — костяной гребень… Значит, обронила…
Отец нагонял… Андреас хотел бежать к воротам, но никак не выходило, словно бы он вдруг забыл, где, в какой стороне ворота… Уже усталость одолевала, наводила отупение. Было страшно слышать за собой отца, уже так близко; знать, что за спиной — лезвие ножа…
Андреас резко обернулся и едва не столкнулся с отцом. Так, лицом к опасности, было меньше страшно. Андреас отскочил и вдруг швырнул в отца гребень мачехи. В сущности, этому его резкому движению было три причины. Первое было то, что возникла потребность хоть как-то защититься. Второе было то, что даже в эти мгновения Андреас сознавал, что костяной гребень — безопасное оружие; а он даже сейчас не хотел ранить отца. И было еще третье — как только Андреас понял, что держит в руке вещь, принадлежащую мачехе, ему сделалось противно, хотелось освободиться от этой вещи… И вот все эти три обоснования, более или менее смутно и четко сознаваемые им, слились, сплавились резко в одно действие — бросок…
Тотчас же щеки Андреаса холодно коснулась мгновенно рукоять ножа… Отец метнул в него нож и чудом не попал в горло. Холодная рукоять даже не ударила Андреаса, а лишь коснулась… Он услышал чутко глухой удар ножа о землю…
И в тот же самый миг, сверкающая блестками странной светящейся воды и легкими остриями находящих одна на другую быстрых небольших и плавных волн, разлилась ирреально и огромно и быстро и текуче, странная светящаяся сверканием река…
Андреас оказался на одном ее берегу. И за спиной была ароматная темнота дружественного леса. А на другом берегу стоял отец. Андреас теперь ясно видел его, но словно бы издали; словно бы этот берег Андреаса был приподнят, и Андреас глядел на отца сверху вниз, и видел отца во дворе, и дом, и прикрытые ворота; но все было теперь какое-то отдаленное и от этого уменьшенное…