Чтение онлайн

— Она едет со мной, — спокойно произносит Глеб.

Этот тон обманчив, потому что в нём слышны стальные нотки. Маму он тоже не собирается спрашивать. Если надо будет — силой уведёт.

— Воронцов, прекрати! — взвизгивает мама. — Ника полгода прожила в затяжной депрессии из-за тебя, а ты опять пытаешься её туда затащить.

— Мы просто поговорим, и, если Вероника захочет, я привезу её обратно, — как ни в чём не бывало парирует он.

— Здесь говорите!

Мама хватает меня за запястье, резко дёргает на себя, отчего я пошатываюсь на неустойчивых каблуках и едва не падаю.

— Тебя забыл спросить, Марин, — вздыхает Воронцов.

— Мам, — шепчу дрожащими губами, — пусти, пожалуйста. Я всё равно не хочу здесь находиться.

В глазах собираются слёзы, картинка перед глазами расплывается, становясь нечёткой. Каким-то образом рядом с нами оказывается отец. Он протягивает Глебу руку, здоровается и осторожно обнимает маму за плечи, пытаясь увести. В ушах стоит сильный гул, я почти не разбираю слов. Кажется, мама соглашается, потому что хватка на моём запястье слабеет и пропадает вовсе.

Зато в ту самую секунду я ощущаю, как тёплая шероховатая ладонь обхватывает мою руку и настойчиво тянет вперёд. Я вздрагиваю от непривычно-острых ощущений в груди, но продолжаю идти. Сердце с силой ударяется о рёбра. Раз, другой, третий… Кажется, сейчас выпрыгнет наружу, на кусочки разорвётся.

Воронцов не делает скидку на то, что я на каблуках, а дорожка бугристая. Идёт, не оглядываясь. Я едва поспеваю за ним! Спотыкаюсь каждый метр и тихо ругаюсь себе под нос, вытирая слёзы кончиками пальцев.

Свернув за угол ресторана и укрывшись от посторонних глаз, Глеб прибавляет шаг. Я правда пытаюсь его догнать, но острая шпилька вдруг застревает между камешками. Нога неестественно выворачивается, и острая боль пронзает щиколотку.

Глеб останавливается и приседает на корточки, помогая достать каблук. От прикосновения его рук, тело обдаёт привычным жаром. Господи, это просто невыносимо… Помоги мне с этим справиться.

— Не подвернула?

— Вроде нет, — качаю я головой.

— Ступаешь нормально?

— Да, всё хорошо. Пойдём.

Его автомобиль припаркован почти у дороги, потому что все остальные места давно заняли другие гости. Глеб щёлкает брелоком сигнализации, открывает дверь со стороны пассажирского сиденья и помогает мне сесть. В салоне привычно пахнет его парфюмом, поэтому я сцепляю зубы и тихо скулю.

Сам Воронцов не спешит занимать водительское место. Он стоит у машины и задумчиво курит, глядя куда-то на другую сторону улицы, и лишь когда яркий огонёк доходит до фильтра, бросает окурок себе под ноги и втаптывает в асфальт.

Мы едем бесконечно долго. Молчим, конечно же. Я пытаюсь растормошить себя, выдавить хотя бы слово, ведь раньше мы могли без проблем говорить и говорить... Часами! Но сейчас в горле стоит ком с противными острыми шипами, который не даёт сделать даже полноценный вдох.

— Как давно тебя отпустили? — наконец, произношу я, нарушая тишину.

От досады думаю, что было бы неплохо, если бы Глеб включил радио, но он, кажется, намеренно этого не делает.

— Я звонил тебе в тот день. Почему не ответила?

Опускаю взгляд на свои пальцы, которые лежат на коленях. Ровный маникюр, матовый лак. Мама ежемесячно записывает меня к себе в салон, несмотря на мои протесты. Ей хочется, чтобы я ухаживала за собой, а мне плевать, как будут выглядеть мои ногти.

— Я собиралась перезвонить.

— Когда? — невесело усмехается Глеб.

— Возможно, завтра.

— М-м.

Не верит.

— Света сказала, что выйти из СИЗО тебе помог друг… Он… что ты должен ему?

— Пожизненное рабство, — пытается шутить Воронцов. — Ничего такого, Ник.

Я думаю о том, что он врёт. Пытается сгладить щекотливый вопрос или просто не хочет со мной делиться.

— Куда мы едем?

— А куда ты хочешь? — Глеб останавливается на светофоре, переводит взгляд на меня.

Я смотрю прямо и мну подол своего платья.

— Домой хочу.

— И где ты сейчас живёшь?

— Иногда у бабушки, иногда у мамы. Когда как…

— А Туман?

— Со мной кочует. Он вырос очень сильно. Кот-подросток. Правда, мебель дерёт. Никак отучить его не можем.

Перед глазами начинает маячить знакомый двор. Мы приехали к родительскому дому. На улице прилично стемнело, но яркие фонари всё ещё освещают наши лица.

Воронцов глушит двигатель, нервно ударяет ладонями по рулю и поворачивается в мою сторону.

— А теперь рассказывай, Ника, что произошло и какого хрена ты так ведёшь себя?

Его голос ледяной, злой и нетерпеливый. В этот самый момент я понимаю, что надо наконец признаться. Прямо сейчас. Это не страшно вроде бы. Два коротких слова, и Глеб навсегда исчезнет из моей жизни. Ну что он мне сделает? Возненавидит? Ударит? Толкнёт? Лучше бы физическая боль, чем душевная. Ею я сполна наелась.

— Глеб… Прости меня, пожалуйста. — Высохшие слёзы начинают вновь бежать по щекам. — Я тебя предала… с Ромой.

В салоне воцаряется мёртвая тишина, которая холодит сердце и кожу.

Я делаю шумный вздох, мысленно умоляя Глеба не молчать. Боже, да что со мной? Я давно для себя приняла тот факт, что мы не будем вместе ни при каких условиях! Тогда почему?.. Какого чёрта я сижу и тешу себя глупой надеждой?

— Ты сейчас с ним? — спрашивает Воронцов.

— Нет. Боже, нет…

Картинки жуткого прошлого не вовремя всплывают в моей голове, заставляя содрогнуться от ужаса. Чужие поцелуи, руки, мой сорвавшийся голос…

Я закрываю ладонями лицо и коротко всхлипываю. Воронцов барабанит пальцами по рулю и, громко выругавшись, достаёт из кармана пачку сигарет. Салон заполняет густой удушающий дым. К счастью, Глеб открывает окно и выпускает его наружу.

— Выходи, — цедит он.

Я убираю ладони от лица, украдкой смотрю на него. Челюсти крепко сжаты, глаза полыхают от ярости, а пальцы сжимают фильтр сигареты, делая его совсем плоским.

— Выходи, Ник. Домой иди. Я один хочу побыть.

— Хорошо…