Чтение онлайн

– Вы похожи на балерину, – сказал он, вспомнив свое наблюдение.

– Это потому, что мама с детства отдала меня на балет.

Он кивнул и надолго замолчал, делая «от партнера – к партнеру».

– А где Люба? – спросила Анна, подавая и расцепляя руки, проворачиваясь под его локтем.

– Люба уехала к матери. Я вообще собирался просто отдать деньги…

Она смотрела на него внимательно, с той же улыбкой, которая как бы говорила: ну-ну, смелее, я не обижу, не выдам. Он почувствовал неловкость и запутался в ногах. И то, что она сначала спросила о ноге, о его ноге, а только потом о его жене…

– Так я вас, наверное, отвлекла от важных дел? – спросила Анна лукаво, подождав. Вокруг ее бедер тихо взлетало и опадало платье.

– Ну почему… – ответил он, потея. – А где Игорь?

– А Игорь дома. Я поссорилась с Игорем. Мы маленько психанули. Малейший повод – и он отказался ехать. Он не любит танцы. Наверное, все мужчины не любят.

– Да нет, почему, иногда можно. Под настрой.

Ее руки были по-прежнему длиннее, чем его, но у него уже не было ощущения, что она танцует где-то далеко и отдельно. Она была близко, значительно ближе, чем раньше. И ему казалось, что ее ладошки сегодня не такие вежливо-сухие.

Слева старательно выписывал пируэты Леша-Снеговик. Анна, чуть повернув голову, стала следить за приключениями его тела, украдкой посмеиваясь, раздувая ноздри.

– Леша, – кивнула она дружелюбно, возвращая взгляд к Павлу. – Такой смешной, хороший. У него какая-то тяжелая болезнь.

– Да? Он немного похож на снеговика. Из мультика.

– Точно! – рассмеялась она и кивнула, с ободрением глядя на Павла. – Точно. На снеговика!

За прозрачным столиком в кафешке, на втором этаже кинотеатра, со стеклянными стенами-окнами для обзора центра города Анна изучала меню, поправляя лямку платья. Павел из-под своего меню изучал ее. Он ужасно потел.

– Может, вот этот салат? – Он придвинул к ней меню.

– Ой, нет. Разжирею. У меня не очень стойкие гены. Хотя и дворянские…

Она рассказала, что их род берет начало в шестнадцатом веке – упоминания о нем можно найти даже в учебниках, а в архиве есть фотографии царского времени.

– Переезд из Питера «во глубину сибирских руд» – тяжелое решение, – закончила она со старательностью отличницы.

Сначала Анна говорила охотно, потом стала отвечать все более формально, и наконец вовсе смолкла на полуслове, озираясь.

– Что такое… почему к нам не подходят? Они что там… им что, не нужны клиенты?

– Просто кризис. Дефицит кадров. Везде сокращения. – Павел поднял руку и помахал официанту. – Народ зашивается.

Ее красивое лицо нервно двигалось. По-видимому, она буквально физически не могла принять, что внимание официантов может быть отдано кому-то еще, если в очереди находится она. Ее губы обиженно изгибались, еле слышно бормоча слова. «Нужно же высказать им… Они пренебрегают нами…» – различил он. Она смотрела на него с недоумением, не понимая, почему он так спокоен и почему он ничего не сделает. Павел был способен к распекаю, но сейчас не видел поводов к нему.

Наконец, извинившись за замешку, к ним подошел официант. Анна холодно, оскорблено чеканила ему названия заказанных блюд, точно сыпала медяки сифилитику, цепляющемуся за край плаща.

– Ну вот. Что-то я перенервничала, – сказала она, отпустив официанта, и сделала ладошкой обвевающее движение к груди. – Так вы работаете в ГЛОНАСС?

– Ну… не совсем.

– То есть, я не так выразилась, – поспешно поправилась она и покраснела. – Я знаю, что ГЛОНАСС – это космические спутники.

И он еще раз обрисовал подробности своей работы.

Расслабившись, Анна часто смеялась. У нее был приятный смех, при котором она смотрела вниз и стремилась поднести ко рту руку, останавливая ее на полпути и снова опуская. Но наряду с этим детским и застенчивым в ней чувствовалась и взрослость, и смелость, и в нем все как-то обмирало и тут же начинало струиться вверх, – как дерево весной гонит соки по стволу.

Они покинули кафе и пошли вдоль дороги к остановке.

– Прохладно, – сказала она, охватывая плечи руками. – Вот и остановка.

– Ну, спасибо за приятный вечер, – сказал он, останавливаясь.

Она кивнула и отошла, но вдруг повернулась в нерешительности. Он, смотрящий ей вслед, подошел, подбежал почти. Они пошли вместе туда, куда она вела, молча, растерянно.

– У моей подруги… она в Питере… здесь квартира, – проговорила она у дома с лепниной. – Она сдается. Вы же ищете… У меня есть ключи.

– Надо посмотреть, – выронил он.

Они молчаливо условились не упоминать о своих вторых половинах и вообще о своей второй, то есть первой, основной жизни; не спрашивать и не говорить ничего, что могло бы задеть, оскорбить тех, кого они обманывали. Но сделать это было нелегко – каждая фраза обрастала шлейфом тайных смыслов, обрывалась, неустойчиво дребезжа вопросом, словно шахматный конь по доске. В каждой реплике, касающейся только их двоих, сквозило: «а она? а как он?»

– Моя мама говорила, что женщина должна приподнимать мужчину над самим собой. Я приподнимаю? – спрашивала Анна. Но здесь читалось еще и: «а твоя жена приподнимает тебя над самим собой?»

Павел никогда не задумывался об этом. Наверное, он приподнимал Любу, способствовал ее личностному росту, образованию, показывая какие-то статьи, видеоролики, объясняющие научную суть жизни; хотя и она взамен подсовывала ему альбомы с репродукциями картин, которые покупала за большие деньги (его снисходительно умиляло это), и которые он, глянув из вежливости, старался поскорее сплавить с рук, как что-то совершенно ни к чему не пригодное.

Анна же поднимала его до небес. В ее присутствии он становился ловким, дурашливым, веселым, совсем не ворчливым. Такого ликующего пробуждения всех нервных клеток он давно не ощущал. Он никогда не изменял своим подругам («делать нечего, что ли?», – бурчал он, когда жена катала пробные шары, пытаясь узнать его отношение к изменам. – «Идиотизм какой-то»). И вот…

Его только и утешало, что, оказывается, все это как будто не ухудшает климат в семье. Жене нравилось, что он стал бодрым и заводным, и часто смеется, и принимается ловить и щекотать ее.

Люба была смешливой и любила опекать людей, обливать их заботой – так солнце ласково купает в свете планеты. Под каток ее любви последовательно угодили Анна, инструкторша по хастлу, одна девушка из их двора с несчастными глазами спаниеля и Леша Снеговик, после занятий провожающий их до остановки. Он шагал рядом, постоянно что-то рассказывая взахлеб, заикаясь, жестикулируя и стремясь в разные стороны, будто его вечно преследовал ужас остановки, молчания, неподвижности.

– Паша-Паша! – пищал он фальцетом, расширяя глаза, удваивая имя того, к кому обращался. – Люба-Люба! Я видел вчера п-прекрасный фильм! Про бои бультерьеров! П-посмотрите! Не п-пожалеете!