Чтение онлайн

Снеговик жаждал общения, и они с Любой легко поладили друг с другом. Она брала его под руку, заставляя замедлить привычный ритм движения его комковатых ножек. Это служило топливом для вечерних подшучиваний Павла.

– Я его обожаю, – отвечала Люба. – Да кто его не любит? Он же безобидный. Скорее бы у него появилась девушка.

– Да, обидеть Снеговика – все равно, что пнуть снеговика, – соглашался Павел. – Глупо. Да он и не поймет.

В свои тридцать Леша жил с родителями, и можно было представить, что дома в клетке у него живет хомячок, а на полках расставлены солдатики, с которых Леша бережно стирает пыль. Лицо у него было толстое, простое, с грубыми чертами, словно символически нарисованное в детском альбоме: две точки, две черточки, кучеряшки-запятушки и овальные уши.

Когда у него на танцах появилась постоянная партнерша Инна, тоже беззлобная и чем-то неуловимо смешная, все были довольны и смотрели на Снеговика со значением. И танцевала она совсем не плохо.

Они уже полгода ходили на хастл и со снисходительностью старожилов оценивали новичков. За это время пришли и прошли отсев снегом, дождем и градом несколько пар и одиночек.

Вот маленькая пышка с фигурой послеживающей за собой разведенки, воспитательницы детсада. Вот кнопка с косичками – милая, неприметная и хорошая – танцует с дылдой на две головы выше, с острым как носок туфли подбородком. Миниатюрный мужик в годах с платиновыми волосами и кошачьей чувственностью движений – либо ловелас, либо педик; разговорчивый беззубый люмпен, добродушный и забавный как большая дворняга, прыгающая за колбасной шкуркой…

– Вон те хороши, да? – Люба кивнула, делая «от партнера – к партнеру». – На голову лучше всех.

У окна танцевала семейная пара: длинная девка с плоской, словно шлепком размазанной задницей, и ее муж – самодовольный жизнерадостный очкарик.

– Даже лучше Игаши и Анечки? – спросил он с улыбкой.

– Пашечка, не делай, пожалуйста, такое лицо, когда говоришь «Анечка»! Может, она недостаточно глубокая для тебя, но она хороший человек.

Слабость Любы к Анне вызывала у Павла иронию. «Может, вам уже жить вместе?» – спрашивал он. «Может. Женщина женщину всегда поймет и не будет морозить, как ты», – не терялась жена. Анна нравилась ей гармонией, тем внутренним светом, которым лучились ее глаза; Люба хотела бы еще больше сблизиться с подругой, но Анна держала вежливую улыбчивую дистанцию, окончательно влюбляя в себя. Павел делал вид, что ревнует, и этим обосновывал внешнюю легкую неприязнь к Анне, что, в свою очередь, маскировало его истинные чувства к ней и отводило подозрения от них обоих.

– Что она недалекая – вообще ни при чем, – сказал он, пропуская Любу под рукой. – Каждому свое. Это нормально. Просто я не верю, что она искренне такая, эта Аня. Говоришь – «простая». Ты видела, как она разговаривает с незнакомыми? Вот это вот: «Что?» – Он холодно приподнял брови. Он умел смешно показать, подловить.

– Есть маленько. – Люба улыбнулась. – Игорь говорит: «Ой, ой, Рюрики пошли!» Смешно так… Он вообще не такой поверхностный. Он просто веселый.

– И красивый, что важно. Ей важно.

– Всем важно.

– Ей – особенно. Чтобы передать ее красоту дворянским детям. Чтоб не испортить породу.

– Мне бы такую красоту, и я бы думала об этом.

Разворот, наконец-то освоенный. «Лодочка». Верхняя смена рук.

– Ой, не знаю. Скрытная она какая-то и непростая, – сказал Павел, помолчав. – Тебе только кажется, что ты ее знаешь. И что у них все так хорошо. Может, она вообще Аня Каренина.

Люба повернулась, будто вот сейчас готовилась увидеть на Анне вуалетку.

– Ну нет, они явно любят друг друга.

– А я только что слышал, как Игорь сказал «твои фигушки». И она ему залепила по щеке.

– Это не значит же, что он ее не любит! Так посмотреть, так и ты меня не любишь.

– Не знаю. По-моему, это все просто видимость, что там все так здорово, – сказал он упрямо. – Это как Леша, который всем рассказывает про свое сердце, а сам такой румяный и подвижный, что я не верю.

– Дурак. Зачем так шутить? У него реально порок сердца.

– Да нет, Люб… Он просто толстяк, который привык так получать любовь. «Я классный, а еще я могу умереть». Понаблюдай. Понаблюдай!

Какое-то время она смотрела, как беззаботно кружится и жизнерадостно хохочет Снеговик, перемещаясь от одной девушки к другой.

– Ну, может… не знаю. Но зато он добрый. И если он врет, потому что боится одиночества – это уважительная причина.

– А может, пусть бы он был добрый, но не врал?

– Не знаю, как лучше. – Люба вздохнула. – Тебе легко других судить. Ты такой бесстрастный… непогрешимый… Все тебе плохие.

Чего не было, так это бесстрастия. Отношения с Анной вызвали к жизни все дремлющие в нем глубинные эмоции, взорвали его упорядоченный мир, поцарапали, как линзу, холодный с рациональным прищуром взгляд. Он видел уже в другом диапазоне, выхватывал мельчайшие детали, связанные с Анной, и не замечал многого, не имеющего отношения к ней.

К лету, забыв договоренности, он ревновал ее к Игорю. Оказалось, что втайне Павел не уверен в себе, и ему нужны постоянные подтверждения своей значимости для нее. Он уже не мог представить существования без их встреч, хотя и не думал о разрыве с женой.

Мысли о неправильности такого положения покрутились мальками на мелководье в первые месяцы и, вильнув хвостами, ушли в бездонные глубины его научного мозга, постоянно возбужденного, с перебегающими нервными молниями. Видеть ее, даже не имея возможности перекинуться словом и дотронуться, было его потребностью, и он жадно искал и находил любые поводы для этого.

В июне они с Любой пошли в парк, чтобы встретиться и погулять с Анной и Игорем, который держал там точку по стрельбе.

Погода была пасмурной. Облака, то темнея, то осветляясь, без остановки текли по небу с самого утра, взбрызгивая землю дождичками, а в промежутках пригревало солнце, осушая лужи.

У парковых ворот они встретили знакомую с танцев, Татьяну – невзрачную девушку-женщину с мелкими чертами лица и несколькими подбородками. Она катила коляску, в которой сидел двухлетний Мить-ка, такой кучерявый, что невозможно было смотреть на него и не улыбаться. Татьяна громко смеялась их шуткам, заискивала, смущалась и в итоге увязалась с ними.

Игоря они отыскали в тени деревьев, на огороженной, метров двадцати, площадке. Возле его складного стула располагалась переносная стойка с парой луков. У противоположного края лужайки пестрели концентрическими кругами две круглые мишени.

– Я Таня, помните меня? – спросила Татьяна несмело, и он сказал, что конечно помнит, и с интересом заглянул в коляску.

– Это Митька, – защебетала Татьяна. – Помаши дяде, как махал паровозику?

– Могу повозить его. Задница вспотела, – пояснил Игорь и непосредственно поддернул штаны в промежности.

– Конечно! Он будет только рад. А можно, я пока займу ваш стульчик? Пусть моя задница маленько попотеет, – сказала Татьяна не без игривости. – У меня смертельно устали ноги. Роды…

Стрелять из лука оказалось нелегким делом – Павлу никак не удавалось попасть в десятку, тетива обжигала запястье. Татьяна, из которой было не вытянуть слова на танцах, болтала не переставая, в манере заискивающей, и при этом странно давящей; поначалу ее неуверенность и застенчивость вызывали симпатию, однако вскоре ее смех, вездесущесть и неостановимый поток слов начали утомлять.