Чтение онлайн

Рэй улыбается.

— И меня не волнует, понравится ли это твоей мамочке, — Он берет мою руку, поднимает ее и говорит: — Посмотри на это кольцо. — У меня перед глазами все плывет. Мир будто окутывает густой туман. — Смотри, говорю. — Он сильнее сжимает мою РУКУ.

Когда я киваю и смотрю на кольцо, что-то внутри меня будто ломается:

— Оно… красивое.

Рэй целует кольцо, целует меня. Его телефон начинает жужжать, и он, отстранившись, бросает взгляд на экран:

— Мне надо ехать.

Я киваю, быстро открываю дверь автомобиля и выхожу, стремясь как можно скорее оказаться подальше от него.

— Эй, так не забудь, завтра вечером! — кричит он, перед тем как уехать.

А я, оцепенев, замираю на месте. Все кажется ненастоящим. Я смотрю на соседскую девочку, которая таращится на меня, стоя в дверях дома напротив, и не уверена в том, что она реальна. Смотрю на дорогу и жду, что сейчас по улице хлынет поток воды и унесет меня прочь. Потому что все это не может происходить на самом деле. Просто не может.

Окутавший меня туман пронзает звук двигателя, и я вижу, как прямо в наш двор въезжает мотороллер и направляется ко мне.

Я знаю — это Пульга и Чико. Знаю еще до того, как они снимают шлемы. Ребята что-то говорят мне, но я не понимаю смысла. Тогда Пульга начинает меня трясти, и его голос становится все отчетливее, а слова все понятнее.

— Что с тобой случилось? — спрашивает он. — Почему ты так дрожишь?

Я смотрю на него, на них обоих, и пытаюсь понять, почему они тут, если должны быть в школе. Почему приехали на неизвестно чьем мотороллере. И почему у них такие озабоченные лица. Может, они мне только мерещатся? И все остальное тоже.

— Вы настоящие? — Я смотрю на Пульгу.

— Слушай, у меня нет времени все тебе подробно объяснять… — говорит он и все оглядывается через плечо, словно ожидая, что в любую минуту может появиться кто-то еще. — Ты была права. Происходит кое-что плохое. По-настоящему плохое, Крошка.

Младенец плачет. Мое сердце колотится быстрее. Все вокруг становится четче.

— Что? Пульга, в чем дело?! Что случилось?

— Слушай, Крошка! Мы собираемся свалить отсюда. Мы должны уехать сегодня ночью. — Он говорит высоким голосом, нахмурившись. — Помнишь, что ты говорила? Ты сказала, что мы должны бежать. Ты была права. Вот мы и сбежим, все втроем, о’кей?

— На север, на Ля Бестии. В Соединенные Штаты, — шепчет Чико.

— Что? Что вы такое говорите?

— Я говорю, что мы должны уехать, — объясняет Пульга.

Я смотрю, как его рука, скользнув мимо пистолета за поясом, тянется в задний карман, достает билет на автобус и сует его мне.

— Встретимся там, ладно? Ночью. Автобус в три часа, поняла? Приходи, Крошка.

Младенец плачет, но я киваю, смотрю на билет и киваю:

— О’кей.

— Пока еще не слишком поздно, — роняет Пульга, когда ребята снова забираются на мотороллер.

Я смотрю, как они уезжают. Стою и слушаю звук мотора, пока он не стихает и пока вновь не воцаряется тишина.

Маленькая девочка по-прежнему наблюдает за мной, стоя у своей двери.

«Это все по-настоящему?» — гадаю я.

Опустив взгляд, я таращусь на билет в руке.

Да, это все по-настоящему.

В комнате невыносимо тихо, лишь биение сердца громко отдается в моих ушах. «Не смей, не смей. Не смей, не смей. Не смей, не смей», — стучит оно. «Не смей бросать маму», — сжимается и расширяется оно под мышцами и костями, рвется на части. Похоже, оно грозит отказать, если я не останусь.

Я поворачиваюсь к Чико:

— Ты готов?

— Не знаю. — У него нервный, полный сомнения голос.

И все-таки мы оба готовы, как никогда прежде. Наши жизни упакованы в рюкзаки. В моем — фотография родителей, где они стоят перед отцовской машиной; кассета с записью папиного голоса и его любимых песен; кассетный плеер, подаренный мамой на десятый день рождения; деньги, которые прислала mua и которые всегда предназначались мне, но у меня все равно такое ощущение, будто я их украл; запасная одежда, зубная щетка, вода, хлеб, конфета.

— Нам нужно просто вылезти в окно, — говорю я Чико, не отводя взгляда от стекла. Если я это не сделаю, то могу послушаться своего сердца. Могу даже поверить, что нам можно остаться, или уговорить себя на это. Стоит мне оторвать взгляд от окна, пусть даже на миг, — и я откажусь от побега.

Когда сегодня вечером я желал маме спокойной ночи, на самом деле мне хотелось сказать, как я люблю ее, какая она хорошая мать, как я буду скучать по ней, и чтобы она не волновалась, потому что я справлюсь. А еще попросить у нее прощения — за то, что соврал и собираюсь ее покинуть. Я хотел попросить маму помолиться за меня. И даже чтобы она помолилась вместе со мной, как в те времена, когда я был маленьким. Мне так хотелось, чтобы она обняла меня в последний раз и утешила. Но вместо этого я оставил письмо, которое она найдет завтра. А сказал только:

— Buenas noches. Спокойной ночи.

Мама улыбнулась и ответила:

— Утром увидимся, сынок. Si Dios quiere. Если Бог даст.

Я подумал, вспомнит ли она эти слова, когда поймет, что я сбежал. И кого станет винить: Бога или меня?

— Пульга?

— Это все, что нужно сделать, — говорю я Чико. — « Вылезти в это окно и как можно быстрее крутить педали в сторону автостанции.

— Это все, что нужно сделать, — повторяет Чико, и мне ясно, что он пытается сдержать слезы.

— Может, хочешь вместо этого завтра в сарай поехать? Встретиться с парнями, которые нам стволами в головы тыкали? Хочешь остаться тут и узнать, что нас ждет? Что придумал для нас Рэй?

Он молчит, но в конце концов все-таки произносит:

— Нет.

Боль у меня в груди ослабевает, шум в ушах стихает. Я слышу, как глубоко вздыхает Чико. Мне ясно, что он боится, но я должен его подтолкнуть. Заставить, если потребуется. Это единственный выход.

«Ты никогда больше не увидишь этой комнаты», — напоминает сердце.

«Никогда больше не увидишь маму».

«Пожалуйста, пожалуйста, тише», — прошу я его. Мне не требуются напоминания о том, что я всегда знал, но никогда не хотел признавать.

«Не смей, не смей. Не смей, не смей», — выстукивает сердце, но разум напоминает, что, оставшись, я погибну или стану таким, как Рэй.

Рюкзаки у меня в руках. Мне нужно всего лишь выбросить их в окно.

Это наш единственный шанс.

Поэтому я так и поступаю — выбрасываю рюкзаки в окно. Потом перекидываю ногу через подоконник и выбираюсь из единственного дома, который у меня когда-либо был. Я слышу, как тяжело дышит Чико, когда мы с ним бежим к нашим велосипедам, и в сознании немедленно возникают образы таящихся в темноте личностей, которые наблюдают за нами. Я думаю о Рэе, как тот сидит в какой-нибудь подсобке и велит одному из своих парней просто пристрелить нас, если мы переступим черту.