Намек. Архивный шифр
Шрифт:
Алексей Кондратьевич обрадовался:
– Точно! Этот мезонин крестообразный! Мы с тобой встречали и тройные, птичьей лапкой, если смотреть сверху. Согласись, ведь такие не на каждом шагу встретишь в Москве! Но все дома из документа Листова с крестообразными и Т-образными мезонинами.
Вот оно что! Отгадал!
– А из чего видно, что это был храм? Может, тут жил кто?
– Мезонины частенько отдают детям, – заметил Алексей Кондратьевич. – Мне так нравилось мальчишкой, что в моём распоряжении мой собственный этаж! Я и теперь там живу, – добавил он с непонятным смущением. – Но здесь всё устроено не для детей. Уж тем менее – для прислуги. Цельное помещение было тут с самого начала, я уж осмотрел. Никаких следов снесённых стен. Так задумано. Как мастерская художника, поскольку много света, – добавил Алексей Кондратьевич, обводя взглядом помещение. – Похоже на храм из-за стрельчатых сводов.
Мысли Николая озарились внезапным пониманием.
– Светлая храмина? – спросил он с надеждой. – В полуподвале чёрная, а в мансарде – светлая?
– Весьма возможно, – подтвердил его догадку господин Извольский. – Похоже на зал для проведения ритуалов. И в центре – алтарь. Смотри! Вмятины на полу от ножек. Тут стоял стол прямо посередине.
Отделка мезонина полностью сохранилась, какой была создана почти век назад. Стены крашены бланжевой клеевой краской, однотонной, с еле различимым теперь орнаментом из звёзд.
– Очень модный был орнамент в первые десятилетия девятнадцатого века, – заметил Алексей Кондратьевич. – Смотри-ка, даже на потолке звёзды.
Верно, и на потолке, если хорошенько приглядеться, можно было различить кое-где слабый намёк на золотые и серебряные лучи.
Для порядка простучали потолок и стены. Ничего интересного. Этим Николай больше занимался, пока Алексей Кондратьевич размышлял, осматривался. Тот и не ожидал найти здесь тайник.
Научный интерес господина Извольского Николай, конечно, в целом разделял, но по-прежнему надеялся, что однажды они найдут какую-нибудь реликвию из таинственного прошлого прежних хозяев дома, который пришли изучать. Потому он расстроился, не найдя тайника, в то время как Алексей Кондратьевич радовался вмятине на полу, расположенной в подходящем для стола месте. Алтарь там не алтарь – это ещё бабушка надвое сказала. Николай, не сдержавшись, посетовал вслух:
– Найти бы что-то посущественнее вмятины на полу!
– Это ты напрасно, – спокойно отозвался Алексей Кондратьевич. – То, что мы нашли, – не такая уж малость.
Николай промолчал. Кому – что.
– Пожалуй, время подвести кое-какие итоги, – задумчиво сказал господин Извольский и вдруг решительно распорядился: – А ну-ка, садись! Поговорим!
В углу у стены расстелили газеты, которые Алексей Кондратьевич вечно таскал с собой, чтобы вставать на них коленями, исследуя пыльные да грязные полы. Уселись рядом, расслабленно прислонив усталые спины к стене, тоже, по совести говоря, не шибко чистой.
– Мы с тобой осмотрели пока в общей сложности одиннадцать домов, – начал Алексей Кондратьевич, неподвижно уставив глаза куда-то влево от себя, как будто там прямо в воздухе висели записи с выкладками. – Семь – по документу Листова. Строенных после пожара сохранилось из десяти семь, и в шести из них мы побывали. Жаль, в седьмом хозяин оказался неприветлив. Арендаторы и агенты сговорчивее, видно, оттого, что не своё. С теми особняками из документа Листова, что строены в начале сороковых, к сожалению, хуже дело. Из четырёх до наших дней стоят три, а побывали мы только в одном – что готовят под аренду, но сдать вряд ли смогут, и пойдёт на снос.
Алексей Кондратьевич сыпал нудными выкладками сухой цифири, а Николай слушал, как заворожённый: сумбур весенних изысканий превращался в стройную арифметическую систему.
– Теперь те четыре особняка, что не имеют отношения к подшивке смет из дома Листова, но, по моим сведениям, тоже строены в своё время масонами. Два – послепожарные и ещё два я разыскал допожарных, конца восемнадцатого столетия. Из сороковых годов ничего масонского не найти, поскольку уже масонство попало под жёсткий запрет, кто состоял в ложах, кто нет – одни слухи, верных сведений нет.
Коли весь «документ Листова» освоили, и даже сверх того, значит, поискам конец, подумал Николай и вздохнул. Алексей Кондратьевич, очень чувствительный ко всяческим переменам настроения у любого собеседника, заметил и сразу отозвался:
– Всё-всё, цифирь кончена, сейчас скажу по сути.
– Вы говорите как есть, Алексей Кондратьевич, мне всё интересно!
Тот мягко усмехнулся.
– Вот и говорю. Все масонские дома оказались устроены примерно одинаково – что из документа Листова, то есть из подборки смет, что другие, даже восемнадцатого столетия. Комнаты для собраний и ритуалов, чёрные храмины для посвящения в мастера, тайники для хранения реликвий, актов, других документов лож. Даже когда масонам не требовалось скрываться, делали потайные помещения, маскировали входы. Так у них положено, говорят. Без конспирации не интересно.
Пока Алексей Кондратьевич перечислял все эти приметы масонских домов, у Николая проходили перед глазами бывшие тайники с засунутыми в них мётлами да ломаной мебелью, потайные лестницы, наглухо заколоченные досками – еле отдерёшь, заложенные кирпичом – насилу отыщешь, обрывки чёрного штофа. Собеседник думал об этом же:
– По большей части, тайные помещения давно вскрыты, приспособлены для нужд жильцов… Что интересно, ни один особняк из подборки Листова не подвергся перестроению. Сто лет всё сохранялось в них, как было сделано изначально!
– Добротно сделано, зачем крушить? – поделился своим объяснением Николай.
– Вот и я так думаю, – сказал Алексей Кондратьевич. – И стройматериалы, и работа отменные. Видимо, Тимофей Листов принадлежал к очень богатой ложе, которая выделяла денег на строительство и не жалела добавить на качество. К примеру, в особняке, скажем так, не «листовском», и фундамент, и кладка цокольных помещений изумительные, но выше – сруб, а не кирпич. Опять же, перекрытия сосновые. Это тебе не дуб, сам понимаешь! А другой дом и вовсе сработан так, как обыкновенно и бывает: местами со всем тщанием, а где хозяин недосмотрит – с небрежением; иных огрехов и за сто лет не поправили.
Какие-то выходили у господина Извольского выкладки обыденные. А есть в домах масонов кое-что позагадочнее кирпичей, и уж куда возвышеннее – во всех смыслах!
– А знаки? – напомнил Николай. – Вы показывали мне специальные знаки на некоторых домах, прямо над парадным входом. – Николай сделал над собой усилие и с удовольствием вытащил из памяти слово: – На фронтонах!
– Да, на фронтонах, – одобрительно улыбнулся Алексей Кондратьевич своему собеседнику, как учитель – прилежному ученику. – Ты прямо в корень смотришь! Знаешь ли, ни на одном из особняков документа Листова нет масонских символов! Ложа была богатая и весьма законспирированная. По крайней мере, не выставляли себя напоказ.
– Вы же сказали: их мезонины отличны ото всех других московских. А они-то – на виду.
Алексей Кондратьевич и на миг не смутился.
– На виду-то на виду. Но это ж нужно догадаться. А как бы ты догадался, если б не знал, что существовала такая ложа и построила себе после пожара кучу недвижимости в виде особняков с крестообразными и Т-образными мезонинами? Особняки-то не числятся за масонской ложей, если уж она действует скрытно, а записаны на разных владельцев – её членов.
К радости Николая, выяснилось, что исследования господина Извольского были ещё не совсем кончены. Тому хотелось осмотреть для сравнения ещё несколько самых обычных, не масонских, особняков. Если же повезёт договориться с жильцами, то изучить ещё масонские любого времени постройки – какие получится. Смущали Николая только десять нерабочих пасхальных дней. Ясно, что в праздник никто ничего исследовать не станет. Если же Алексей Кондратьевич попросит задержаться в городе до окончания выходных, чтобы продолжить исследования после, то придётся десять дней оплачивать койку зазря и проедать заработанное. Интересно, конечно, было бы провести праздник в Москве: посмотреть иллюминации и столичные ярмарки, как на Рождество. Но время-то потратишь впустую.