Чтение онлайн

— Благородный Гунтерик прославился тем, что ни один враг не изведал его жалости, но справедливости ради то же самое можно было бы сказать о его друзьях или подданных. Он родился в страшную ночь, ночь, когда его отец был сражен подосланным наемным убийцей, и некоторые поговаривают, что это душа старого барона родилась в новом теле. Но были и те, кто в этом сомневался. Старый барон Веттский тоже успел на своем веку нажить многих врагов, не в последнюю причину из-за этого он и закончил жизнь на кинжале убийцы, но до славы отпрыска ему было далеко. Гунтерика обучал регент его отца, опытный, закаленный в боях рыцарь, и неудивительно, что первой его игрушкой был именно меч. Науки не давались юному барону, даже к зрелому возрасту он не только не освоил латынь, но так и не научился писать свое имя. Воспитатель не видел в этом большой беды, «Умел бы держать меч, — говорил он, — Написанное мечом часто долговечнее того, что писано пером». В этой части надежды его вполне сбылись — Гунтерик проявлял себя толковым учеником. Первого человека он убил в восемь лет — проткнул тренировочным мечом. После этого смерть уже не были нежданной гостьей в баронском замке. Не проходило и месяца чтобы юный барон не отправлял еще одного своего противника в могилу. Регент с ног сбился, разыскивая ему партнеров по фехтовальному искусству — все мальчишки подходящего возраста свозились его приказом в замок, но их число достаточно стремительно падало. Войдя во вкус новой забавы, Гунтерик не стеснял себя. Нет, для него это не было развлечением, лишь следствием его болезненных вспышек гнева, которые преследовали его с самого раннего детства. Росший без отца, приколотого к стене, точно крыса, в день его рождения, юный барон впитал ненависть с молоком своей матери, и через всю жизнь пронес ее вкус. Стоило хоть какой-то малости нарушить его душевное спокойствие, как глаза юного Гунтерика наливались кровью, дыхание клокотало в груди — и он бросался на человека слепо и яростно, как одержимый, и горе тому, кто не успел убраться с его пути. Или тому, кто не имел на это права. Когда его высочайше поименовали сиром, на его счету было не меньше сотни душ. И все это были души его подданных.

— Сущая правда, — вставил Бальдульф, — Я видел сира Гунтерика как-то раз под Триером, когда мы стояли в осаде, хоть и мельком. У него на гербе три красные стрелы и павлинье перо. При мне слуга подвел ему коня, но сиру показалось, что конь как будто прихрамывает. Может, камень ему в копыто попал или еще что… Бедный малый даже не успел на колени упасть, сир достал своей меч и снял ему голову, как вишенку с пирога. Очень ловко у него это вышло.

— Когда барону Веттскому миновало пятнадцать, он приступил к неоплаченным счетам своего отца. О, его монету вряд ли кто мог позабыть. В поисках тех, кто погубил его почтенного родителя, он разорил все окрестные земли, казня без суда и разбирательства что чернь, что благородных господ. Через пару лет после того, как он взялся за восстановление справедливости край уже выглядел так, точно там похозяйничала чума и пожар. В родовых землях сир Гунтерик также не являл особой милости. Со своих вилланов плату он взыскивал с драконьей лютостью, а уж когда собирался вершить суд… Баронский замок, при старом хозяине немного мрачноватый, впал в запустение и превратился в пыточный острог. Любой из его подданных с большей радостью вырвал бы себе глаза и отрезал голову, чем явился бы по доброй воле к нему на разбирательство, неважно, на чьей стороне в тяжбе была истина. Никто в точности не знает, отчего сиру Гунтерику вздумалось предлагать свои услуги графу Нантскому. Вероятно, убийства безоружных вилланов перестали его удовлетворять, а население края снизилось настолько, что любимая забава барона скора могла стать неосуществимой из-за полного безлюдия. При дворе графа ему, и правда сказать, жилось веселее. В первый же год он успел поучаствовать в дюжине дуэлей, и в каждой из них взял плату жизнью. Не очень искусный фехтовальщик, он обладал, тем не менее, такой животной яростью, что сокрушал противников одним лишь своим натиском. Он не был особенно привередлив и не искал повода, его свирепый нрав позволял ему найти причину для ссоры в любой мелочи. Он карал своих противников за кривой взгляд, за померещившуюся ему улыбку, за собственные домыслы. В скором времени граф Нантский понял, что если не удалить сира Гунтерика от двора, он перекалечит или перебьет половину его знамен. Этого он допустить не мог. Сир Гунтерик был отправлен далеко на восток, нести слово Господне враждебных племенам аваров и хорватов. Народ в тех краях живет и верно дикий, прозябающий в язычестве. Если так, пришествие сира Гунтерика должно было показаться им сошествием ангела с огненным мечом в руке. Или, точнее, демона из самых страшных глубин преисподней. Гунтерик явил там весь свой гнев. Он сжигал села и города, без всякой милости или пощады. Как ураганный ветер, он набрасывался на любое селение и разметывал его в клочья, не ища причин. Те люди были язычниками, и среди них водилось много враждебных Церкви и Империи, но даже они не заслужили подобного. Сир Гунтерик полагал, что ему выдано высочайшее право чинить что угодно и править теми землями так, как заблагорассудится. Он сжигал посевы, обращал в бегство целые племена, проводил карательные набеги и вскоре весь восток зароптал при имени Кровавой Стрелы — так его прозвали в тех краях. Человек более рассудительный, чем он, пожалуй, поспешил бы убраться оттуда, но барон Веттский никогда бы не опустился до бегства. Он не допускал и мысли, что сам может сгинуть в том кровавом море, которое породил. Ярость вела его все дальше и дальше на восток, любое сопротивление лишь распаляло его. Как опьяненный зверь, он рвался вперед, не обращая внимания ни на что. И он сложил голову в своем последнем походе, как и должно было случиться.

— Мало что известно о последнем походе сира Гунтерика, — сказал Бальдульф, — Даже нет доподлинных вестей, как именно он сложил голову.

— Мне известно, — ответил священник, — Пару лет назад я исповедовал перед нейро-коррекцией одного дезертира в исправительном лагере «Брунгильда», он кое-что успел рассказать перед тем, как рассудок покинул его. Он был из числа тех людей, что последовали за сиром Гунтериком в его последнем безумии. Гунтерик вознамерился взять приступом сам Лудбрег. Это была совершенно безрассудная идея и только безумцу она могла придти в голову. Два Крестовых Похода разбились о твердь Лудбрега в свое время, Гунтерик же отправился в путь, имея под знаменем сотню тяжелых конных кирасир, три сотни латной пехоты и невеликое количество лайтер-стрелков. Это были жалкие силы даже по меркам тогдашних пограничных стычек, но он слишком уверовал в свою силу, а отступать он никогда в жизни не умел. Поначалу Господь благоволил его безумному начинанию. Сир Гунтерик разбил хорватов под Високо и Донья-Воча, что удалось ему с удивительной легкостью. Хорваты в то время были разобщены, а репутация Кровавой Стрелы, бегущая впереди него, вдыхала страх в сердца его врагов. Но это не могло продолжаться вечно, и человек более умный, чем сам барон, понимал бы это. Но только не он. Близилась зима, однако же в его обозе не было достаточного количества зимнего топлива, масел, провианта и теплой одежды — он вознамерился покорить Лудбрег за месяц, и в его свите не нашлось никого, кто бы дерзнул с ним поспорить, и неудивительно. Запас его удачи иссяк довольно скоро. Хорваты наконец сообразили, что их кольчужникам не выстоять против ударов бронированных кулаков кирасирской конницы, и стали уклоняться от прямых столкновений с отрядом. Они превосходно ориентировались в тех краях, и рельеф благотворил легкой пехоте и стрелкам, позволяя им совершать мгновенные налеты на фланги и тыл, и столь же мгновенно убираться восвояси. Воинство сира Гунтерика было в куда худшем положении. Оно было вынуждено пробиваться едва ли не вслепую, отбивая постоянные атаки с разных сторон. Воины в тяжелых доспехах вязли в топях Моравии и Аварии, тонули в болотах, срывались с обрывов и гибли от тамошних болезней, ведь у них не было даже био-блокаторов от местных вирусов. Это нимало не заботило их предводителя. Он видел лишь цель и в своей обычной слепоте не замечал ничего кроме нее. Этот бой, видимо, казался ему вызовом чести баронов Веттских, и он рвался к конечной цели своего авантюрного путешествия с болезненной маниакальной настойчивостью. Его войско все слабело и уменьшалось, таяло день ото дня, но он не замечал и этого. При переправе через Драву пришлось бросить половину обоза и все трициклы — не было тяжелых понтонов чтобы переправить их на другой берег. И так небогатый запас провианта и обмундирования уменьшился вдвое. Сир Гунтерик не собирался ожидать подкрепления или выискивать обходной путь. Даже намек на подобное мог стоить неосторожному советнику жизни, в чем многие уже успели убедиться. Он рвался вперед, и только вперед, где его взгляд в полубреду уже видел золото куполов и алую кровь защитников. В ноябре ударили морозы, и его воинству пришлось еще хуже. Лишенное теплой одежды, обоза и отдыха, оно слепо брело вперед, по колено в снегу, подчас не замечая даже пальбу. На тех, кто падал, не обращали внимания — ноги могли вынести только здоровых, и сил было слишком мало чтобы помнить о раненных. Те, кто не хотел умирать, обрубали отмороженные пальцы мечами и ползли по снегу дальше. Они знали, что по их следу идут отряды хорватов, добивающие уцелевших. Хорваты были со всех сторон окружали их, ночами они подбирались вплотную и пробовали на прочность личную стражу барона. Как чующие кровь шакалы, они не торопились для решающего броска, ждали, когда их недруг будет окончательно измотан. И ждать им оставалось недолго — половина баронских пехотинцев застыла навеки в лесах и болотах ледяными статуями, оставшиеся были голодны, обессилены и подавлены. Лайтер-стрелки тоже не представляли собой большой пользы — они израсходовали почти всю энергию, а тяжелые аккумуляторы, позволяющие заряжать лайтеры, остались в брошенном обозе. Без подпитки их смертоносные прежде лучи не представляли опасности. Даже главная ударная сила, конные кирасиры, пребывала в жалком состоянии. Коней осталось немного, большая их часть покалечилась в горах, утонула в болотах, околела от холода или была съедена, а в пешем строю толку от них было немного.

Клаудо постоянно подливал мне вина, и я наслаждалась рассказом отца Гидеона. Легкий хмель приятно пропитал тело. Даже неподвижное, оно казалось легким и невесомым. Мысли плыли мягко и приятно, как крохотные облачка в бездонном небе.

Положительно, будет жаль, когда все закончится. Компания подобралась приятная, даже славная. Совершенно странная компания, которая никак не могла бы собраться за одним столом сама по себе — священник, старый вояка, стражник и парализованная девчонка. Когда все закончится, этого тоже не будет. Рок свел этих людей вместе, и ненадолго. Через каких-нибудь несколько дней тропа каждого из них продолжится сама собой, не завязываясь более в причудливый узел с прочими. Сейчас меня даже не особенно интересовало, как все это закончится. Разбирая заковыристый шахматный этюд, получаешь удовлетворение от процесса, а не от финала.

«Эгоистичная змея, — подумала я с острым, отточенным крепким вином, сожалением, — Не удивительно, что тебе все равно, чем дело закончится для отца Гидеона, Ламберта, всего Нанта, наконец. Ты знаешь, чем закончится для тебя, и поэтому дорожишь только текущей минутой. Каков бы ни был финал, кто бы ни победил, ты вновь останешься одна, в обществе молчаливого Клаудо, неуклюжего Бальдульфа и, конечно, вина. Дни снова привычно потянутся друг за другом серой лентой, и ты снова будешь ощущать себя брошенной мебелью, слишком никчемной чтобы ее отремонтировать, но слишком ценной чтобы вышвырнуть ее на свалку. И ты так и будешь разваливаться на части в этой закопченной комнате с низким потолком. Бесполезная статуя. Застарелый фабричный брак. Сломанная игрушка».

Думать на эту тему было тяжело — поэтому я предпочла вовсе вышвырнуть эти никчемные мысли из головы, сосредоточившись на рассказе отца Гидеона.

— Судьба в последний раз смилостивилась над сиром Гунтериком, но он не внял ее знаку, продолжал он, нимало не охрипнув за это время, — Под его натиском пал город Вараждин. Это было чудо, что остатки воинства смогли взять штурмом стены, но сир Гунтерик не усмотрел в этом знака того, что пора облагоразумиться. Он собирался карьером проскакать прямиком в ад, и утащить с собой всех людей, которые ему доверились в этой авантюре. Закрепившись в городе, отряд получил небольшую передышку. Самые опытные понимали, что единственный шанс вернуться живыми в родные земли — перезимовать в Вараждине и ранней весной тронуться назад, надеясь на то, что хорваты не успеют вырезать всех под корень. Так и поступил бы любой здравомыслящий человек. Но откуда было взяться здравомыслию у человека, который привык решать все проблемы стремительным диким натиском, подчиненным своей тяжелой ярости, бычьим ударом, и неважно, во что он приходился. Он отдал приказ выдвигаться в направлении Лудбрега. Это было последней каплей. Под его знаменем не было безмерно преданных ему людей. Тяжело быть преданным человеку, который может оторвать тебе голову за то, что ты забрызгал грязью попону его коня или посмотрел не с тем выражением вослед. Большую часть его воинства, двинувшегося в самоубийственный восточный поход, составляли люди, рассчитывавшие поживиться за счет богатых хорватских городов. Но в этот раз даже эти безрассудные алчные разбойники поняли, то дело пахнет не золотом, а погребальным тленом. И они дрогнули. Когда заря встала над Вараждином, его улицы были пусты, как после мора. Городские жители бежали от кровавого барона, а вместе с ними под покровом ночи бежали и остатки его отряда. Это был безрассудный побег, обрекший почти всех его участников, но они выбрали смерть вероятную смерти верной. Бежали рядовые и префектусы, капелланы и конюшие. Бежали лайтер-стрелки, пехотинцы и некогда бесстрашные кирасиры. Сир Гунтерик остался с дюжиной своих личных стражников в пустом городе, и даже дома содрогнулись от его рева, когда он понял, что его бросили на произвол судьбы. Он впал в такое бешенство, что даже преданные ему люди не решались к нему подступиться. Он крушил стены латными перчатками, вырывал куски кладки, он заливал огнем улицы и от отзвуков его голоса лопались в окнах стекла. Он впал в совершеннейшее безумие и сделался невменяемым. А потом в город вошли хорваты, и сир Гунтерик принял свой последний, уже безнадежный, бой.

— Вина, Клаудо! — крикнула я.

Бальдульф неодобрительно наблюдал за тем, как сервус наполняет стакан.

— Не хватит ли тебе, Альби? — спросил он, — Ты выдула без малого две бутылки.

— Под хороший рассказ я могу осилить и бочонок. Прошу вас, отче, продолжайте. Судя по лицу нашего капитана, он уже подумывает о позорной капитуляции, так нанесите же удар милосердия!..

— Охотно, — отозвался священник, — Последний бой не посрамил чести сира Гунтерика, но вряд ли он мог искупить все его предыдущие подвиги. Хорваты наваливались на него десятками и сотнями, но не могли его одолеть — он бился с одержимостью бурого медведя, расшвыривая своих недругов в разные стороны, дробя их головы, отрывая руки, ломая пополам и раздавливая сталью. Улицы умылись кровью, когда безумный барон, в чьих жилах вместо крови с детства тек гнев, в последний раз поднял булаву. Один за другим падали последние его люди, и лишь он один продолжал свою смертоносную пляску, отправляя противников на небеса по нескольку за раз. Его безумие защищало его и в тот раз, но даже оно не было всесильно. Как бы ни был силен жук, угодивший в муравейник, он найдет свой немилосердный конец. Так случилось и с бароном. Пики и пули нападавших не смогли пробить его броню, но удачный удар боевого молота раздробил его внешние батареи, а резерв внутренних был не бесконечен, да и так подточен долгими переходами и бесконечными боями. Уложив очередного противника, он застыл статуей, и вся его чудовищная ярость, заключенная теперь в стальную скорлупу, была бессильна. Должно быть, это было самой страшной минутой в жизни барона — он видел своих врагов, был повержен ими, но не мог шевельнуть даже пальцем. Наверно, в этот миг он окончательно рехнулся. Но и хорваты не могли причинить ему вреда — их старого образца оружие было бессильно уязвить его рыцарский доспех новейшего образца, лишь оставляло вмятины на нем. Но они нашли выход, эти хорваты. Вырыли глубокую яму, наполнили ее до краев жарким углем — и скинули туда облаченное в рыцарский доспех тело, как конскую тушу. Прошло несколько часов, прежде чем барон стал кричать, и еще много часов, прежде чем он замолк. Тогда его вытащили, привязали к столбу и установили перед воротами Вараждина, где он, как говорят, стоит и по сегодняшний день. Плоть внутри доспехов давно изгнила, но сам он служит весомым напоминанием всем горожанам и приезжим о том, в какую пропасть может скинуть душу человеческая гордыня и гнев. Его горькая слава пережила его, она до сих пор гуляет хорватскими степями, только теперь его называют не Кровавой Стрелой, а Жареным Бароном. Так что вы скажете, капитан Ламберт, и этого благородного рыцаря вы назовете образцом добродетели?

Это был разгром, и только высочайшая дисциплинированность войска Ламберта позволила ему сохранить лицо перед неприятелем.

— Он был дурным человеком, — сказал он медленно, — И получил то, что заслужил. Но откуда вам все это известно, святой отец?

— Я же говорил, я исповедовал перед нейро-коррекцией дезертира из его отряда, который был всему этому свидетелем. На него должны были наложить Печать Покаяния пятой степени. Надеюсь, в качестве сервуса он принесет в этом мире больше пользы… Из всего отряда сира Гунтерика уцелели лишь считанные единицы, каким-то чудом вернувшиеся в пределы Империи. Кого догнали и растерзали хорваты, кто погиб от голода и морозов на жестоком обратном пути, кого съели их собственные сослуживцы. Вернулось их человек около десяти, и они не особенно стремились рассказывать о том походе, который позже получил название Восточный Белый Мор.

— А как, вы сказали, назывался тот лагерь, в котором вы его повстречали? — спросил Ламберт со странным напряжением в голосе.

— Лагерь? — переспросил священник, — Если не ошибаюсь, он звался «Брунгильда».

— Что за лагерь? — спросила я, — Я думала, приговоренных сразу отправляют на нейро-коррекцию.

— Не всех, — рассеянно отозвался Ламберт, — Некоторых, самых толковых, отправляют перед этим на год-два в трудовые лагеря. От бездумных сервусов мало проку, а Императору нужны толковые слуги… О!

Глаза его зажглись огнем, точно их озарила изнутри вспышка понимания.

— Вот оно… — прошептал он, — Ну конечно. То-то я думал, что в этом есть что-то знакомое…

— О чем вы, капитан?

— Лагерь «Брунгильда»! Это же очевидно! О Бог мой, меня пора сослать на южную границу, видимо мой мозг окончательно ссохся на этой службе.

— Да скажите вы уже человеческим языком! — воскликнула я, — Не испытывайте мое смирение, а то мне уже хочется приказать Клаудо чтоб он треснул вас сковородой по голове для прояснения красноречия.

— Вы можете… проверить в информатории кое-что? — обратился он ко мне, кажется, не услышав ни слова.

— Охотно. Клаудо, подать либри-терминал! Что вас интересует?

— Нет ли в окрестностях Нанта еще какого-нибудь трудового лагеря… Под названием «Хильда»?

Мне захотелось укусить себя за руку. Быть может, я бы и укусила — если бы рука была мне подвластна.

Дубина! Безмозглая курица! Я мысленно застонала. Вот тебе урок, дурья башка! Забыла про все, кроме себя, забыла про дело, выпустила нити клубка из пальцев, отвлеклась — и вот пожалуйста. Растяпа! Прав был Бальдульф, ума у меня как у сервуса, да и тот лишний… Ведь могла сама навострить уши, когда отец Гидеон помянул про лагерь, живо вспомнить татуировку… Ан нет же, предпочла дуть бутылками вино да слушать застольные разговоры. Великий дознаватель! Ух!..