Напряжение
Шрифт:
Так вот, оказывается, что случилось с Анатолием! Теперь мне стало все совершенно ясно. Старые сети, в которых чуть-чуть не запуталась я. Но теперь я была умнее. Теперь на диване сидела не девочка, которой можно было рассказывать басни о рабочих ночной смены.
Вскоре пришел еще один парень - маленький, бледный, с гитарой. Его я никогда не видела. Он подошел ко мне. Я сделала вид, что не замечаю ни его, ни протянутой руки с черными ногтями. Тогда парень с силой ударил по струнам гитары и, подойдя к столу, спросил громко: «Что за краля?» - «Моя!» - ответил Анатолий. Он уже изрядно добавил к выпитому раньше, и ему было море по колено. «Хороша?
– закричал он, пытаясь подняться со стула.
– Во баба! Это у меня восемнадцатая, ха!»
Не знаю, как я очутилась около него. Я готова была его растерзать. «Перестань!
– закричала я.
– Сию же минуту перестань, слышишь?» Но он уже вошел в раж, «Не бойся, она так, она хорошая… Вот только беременна от меня, сама говорила…»
Если б ты знала, Зоя, с каким наслаждением я ударила его по щеке. Я вложила в этот удар всю злобу, которая накопилась во мне за последнее время, всю свою ненависть.
Он вскочил, но я была уже у двери.
Через минуту я бежала по улице. Я даже не плакала. Кажется, теперь я знала, что буду делать: мне нужно было избавиться от всего, связывающего меня с этим человеком. Я убедилась в его полной бесхарактерности, трусости, подлости. Этот вечер показал мне все. Больше всего на свете, кажется, я ненавижу человека-тряпку. А мужчина-тряпка вызывает чувство омерзения. Я сама поддавалась слабости, шла на сделку с гордостью, честью, падала все ниже ради того, чтобы хоть как-нибудь вытянуть Анатолия. Я видела в нем какие-то крохотные, глубоко спрятанные задатки хорошего. Я жалела его, да и сейчас жалею. И может быть, следовало не отступаться. Но терпеть муки унижения, позора, находиться в вечном страхе, быть рабой - это гнусно.
Когда я пришла в общежитие, все уже спали. Я попробовала растолкать Зинку: мне нужны были деньги, а она была мне должна 120 рублей. У меня же, как на грех, в сумочке лежало только несколько гривенников. Зинка разворчалась и сказала, что отдаст только в конце месяца. Меня это не устраивало. Мне нужно было их раздобыть в крайнем случае завтра. Решив, я уже не могла ждать ни минуты.
Утром Зинка еще раз сказала, что денег у нее нет. Она даже возмутилась, что я требую у нее долг.
На занятия я не пошла. Я и так много пропустила, и мне предстояло еще пропустить. Да я и не задумывалась над этим. Надо было действовать, и как можно скорее.
Но что было делать с деньгами? Я перебрала в уме все варианты, однако ничего подходящего в голову не приходило. Продать? Что? Я пересмотрела все свои вещи. Всё мелочь. Единственное, что можно было продать, - это платье, которое подарил мне дядя Паша. Но я не могла решиться на это, я перестала бы себя уважать окончательно.
И вдруг я вспомнила о ломбарде. Через полчаса я была уже там, отстояла очередь. Но платье не взяли: сказали, что шелковые вещи временно не принимают. Я к заведующему. Упрашивала, упрашивала, - нет, взять не могут.
Вернулась в комнату - у нас никого дома не было - и снова принялась за поиски. И тут я вспомнила, что у Зинки есть новые туфли с переплетиками и пряжечками. Очень симпатичные. Я решила их заложить. Достану же я в конце концов где-нибудь деньги, думала я, а Зинке объясню. Так и сделала.
Вечером я забежала на минутку в общежитие. А Зинка на танцы собирается. Налетела на меня: «Ты туфли взяла, признавайся?» Я говорю: «Я». Она как завопит на все общежитие: «Воровка!! Я так и знала, что это ты!» Попыталась ее убедить, а она как глухарь: орет и ничего не слышит. А у меня ни минуты в запасе. Врач ждет. И настроения, сама понимаешь, ругаться нет никакого. Не до этого. Я махнула рукой и побежала. Потом, думаю, разберемся.
Через три дня я прихожу обратно, а мне со всех сторон говорят: «Хорошо, что пришла, сегодня на собрании тебя обсуждать будут». Я думала - за пропуски, а оказалось, что Зинка заявление написала, будто я кражами занимаюсь. Господи, почему так получается, что я или среди воров, или меня в воровстве упрекают? Я в жизни чужого пятака не взяла и не собираюсь.
Пришла на собрание, хотела объяснить, в чем дело. Где там! Зинка меня стала грязью обливать. Я взяла и ушла. Ну их всех к черту.
Наверное, события последних дней на мне отразились. Я совершенно отупела. Иду и чувствую, что-ничего не хочу, все опротивело, от всего я устала. А мысли лезут: зачем жить, для кого?..
На Неве, у Литейнего моста, мне показалось, что из машины вышел дядя Паша. Побежала навстречу и поняла, что обозналась.
Когда машина уехала и я опять осталась одна, я поняла, что должна увидеть дядю Пашу во что бы то ни стало! Даже не должна, а обязана! И помчалась к нему. А в голове одно: «Только бы он был дома! Только бы не в командировке!»
Ты представляешь, как я была счастлива, когда он появился в дверях. А он, наверное, сразу почувствовал, что со мной что-то происходит. Потому что, встав из-за стола, когда мы уже попили чаю, сказал: «Что ж, Маришка, пойдем покурим». Он всегда так делал, когда нам надо было поговорить.
Мы прошли в его кабинет. Я взяла и рассказала все «до тютельки», как мы говорили в детстве. Он хмурился, курил папиросу за папиросой и молчал. Когда я кончила, он стукнул кулачищем по столу и воскликнул: «Как ты могла?! Как ты все это допустила?! Бить тебя некому». И зашагал по комнате, думая о чем-то. Таким разъяренным я его никогда не видела.
Так он ходил несколько минут, которые показались мне часами, и молчал. Потом подошел ко мне и обнял своими крепкими руками. «Ну, ничего, - сказал он, - что-нибудь придумаем. Ах ты моя Маришка, Маришка. Вот видишь, что получается? Нарушила наш уговор. Разве я враг тебе? Почему не сказала об Анатолии? Я-то его знаю лучше тебя. Почему не взяла у меня денег? Ах, ну что говорить, - дело сделано».
Ночевала я у Быковых. Кажется, впервые за последние месяцы спала так крепко и так спокойно. Я стала опять человеком, очищенным от всех грехов. По крайней мере, совесть у меня была совершенно чиста перед дядей Пашей, а для меня это - главное.
Рано утром он подсел ко мне на кровать и спросил, как обычно, весело: «Ну что, красавица, будем делать? Ты, я вижу, хорошо ночью все продумала». Я усмехнулась, а он заметил: «Тебя самое можно было спокойно в ломбард закладывать». И добавил серьезно, вытащив из кармана деньги: «Возьми это, сегодня же выкупи туфли и отдай своей соседке. Думаю, на этом все разговоры и кончатся».
Я попробовала заартачиться, но он рассердился и сказал, что не просит меня, а приказывает, и вообще, чтобы я «эти штучки бросила».
Затем он сказал, что «для порядка» зайдет к директору ФЗУ и объяснит ему «мои причуды». Я стала упрашивать не ходить: не маленькая ведь, сама могу ответ держать, если надо. Но, Зойка, ты представляешь, как мне было противно в ФЗУ показываться! Мне казалось, что после того собрания все на меня пальцем тыкать будут, как на воровку. Дядя Паша с улыбкой этакой ехидной заметил: «На кусочки тебя стоило бы разрезать, чтоб не вытворяла всякие фортели без спросу». Ну и стал меня ругать за то, что, мол, считаю, будто все виноваты, а я одна хорошая. Закладывать чужие вещи без разрешения хозяина нельзя, даже на короткий срок. Как, дескать, ты, умная голова, не можешь этого в толк взять? Я ответила, что все понимаю, но у меня положение безвыходное было, я же рассказывала, как все произошло. А он мне: «Я-то хорошо знаю, но другие не знают. Расскажи им…»
Так спорили мы, спорили, а он вдруг посмотрел на меня в упор и спрашивает: «А как думаешь быть с Анатолием?» Этот вопрос застал меня врасплох, и я ничего не ответила…
Знаешь, Зоенька, может быть, со стороны покажется странным, но я до сих пор все-таки не могу отказаться от мысли снова увидеть Анатолия, хоть одним глазком. Не думай, я не простила его, нет, ни в коем случае, но я испытываю все то же чувство, которое было у меня в дни, когда он только что пришел в общежитие. И стань он снова таким, я бы простила его.