Напряжение
Шрифт:
– Гитару прихвати, - подал голос из угла Николай.
Услышав про шнапс, Кирилл поднял тонкое, до неприятности красивое лицо с аккуратным носом, маленьким ртом и длинными черными ресницами; глаза стали лакированными. С поспешностью переставил графин на подоконник, пододвинул стулья и сел, бросая нетерпеливые взгляды на дверь.
Припадая на одну ногу, Григорий втащил поднос с тарелками, коробками консервов и бутылкой посередине; на согнутом локте, мешая идти, болталась на замусоленной голубой ленте старая гитара с голой красоткой на деке. Николай схватил гитару, стал настраивать. Кирилл принялся открывать консервы. Степан снял бутылку, разочарованно скривив губы:
– И всего-то?..
– Больше не положено, и то только сегодня, - сказал Григорий.
– Ладно хоть не блевонтин, - вздохнув, смирился Степан и уверенно свинтил крышку. Разлил по стаканам, повернулся к Николаю: - Бросай гитару, займемся делом.
Николай охотно пересел к столу. Круглое простоватое лицо его - нос сапожком, живые, но неопределенного цвета глаза, брови белесые и такие же ресницы - выражало бодрость и оптимизм. Он взял пальцами ломтик консервированной колбасы, выпрямился, поднял стакан:
– Ну, за удачу!
– Обожди, обожди, за удачу еще успеем, - перебил Степан, недовольный тем, что его опередили.
– Сперва выпьем за фюрера, как положено.
Выпили. Степан шумно дохнул, подцепил алюминиевой вилкой сардину, пожевал. Красавчик Кирилл, хмелея на глазах, обмяк, заулыбался умиротворенно - открылись кривые, налезающие один на другой зубы.
– Хорошо тут… Вот за эти бы дни война кончилась, и все к чертям собачьим…
– Не-ет… За эти дни не кончится, - серьезно возразил Степан, - но скоро… К тому дело идет. Скоро заживем по-новому. Каждый за себя будет стараться, только за себя! Немцы нам помогут. Они умеют… А пока надо им послужить. И не бояться. Как струсишь - так пиши письмо праотцам. Вы еще салажата, а мне уже тридцать четыре. Я все повидал, в каких только переплетах не был! Вам такого и в страшном сне не снилось. И скажу: никогда у меня не было страха, не знаю, что это такое… Таким уж мать родила…
– Ну да… - усомнился Кирилл, хихикнув, - заливаешь! Так не бывает.
– Не веришь?
– взревел Степан и придвинулся к нему.
– Мне не веришь? Потому что сам трус, наверно.
Кирилл отскочил в сторону, но тут вступился Николай, попридержал его за локти.
– Верит, верит, - примирительно сказал он Степану, - не видишь, что он тебя заводит, сядь.
– И ловко перевел разговор на баб.
Предмет был для всех интересный, но в бутылке уже ничего не осталось, а беседа требовала продолжения. Степан снова позвал вестового:
– Слушай, друг, еще бутылочку…
– Нельзя, норма, - угрюмо сказал Григорий, глядя в пол.
– Одну… Только одну… Мы все тебя просим… Человек ты или кто?
– Не могу, ребята, сказано: нельзя - значит, нельзя. Здесь строго.
Григорий захромал прочь от двери, вслед ему Степан пробурчал злобно: «У, сволочь косоглазая, ублюдок, креста на нем нет». Но не угомонился, минут через десять сам побежал к вестовому. Возвратился повеселевший:
– А ну, живо, у кого какое шмутье, давай сюда.
– И полез в рюкзак, достал немецкие сапоги, перевязанные веревкой.
– Я да не уговорю…
Свернули узел - у кого оставалась старая куртка, у кого рубаха… Степан отнес узел Григорию. Когда вернулся, потряс над головой ручищей: «Порядок!»
В томительном ожидании прошел час. Николай тренькал на гитаре, пел тенорком то грустные песни, блатные, то похабные, веселил байками и анекдотами. Наконец пришел Григорий, румяный и холодный, вытащил из карманов две бутылки самогона с затычками из газетных катышков, озираясь, поставил на стол.
– Ну молодец, паря! Ну молодец! Уважил… Садись с нами, пригубь за труды, - гудел Степан, щедро наливая ему первача.
– Я сразу увидел, что ты человек… Не ошибся.
Григорий сел бочком на стул, польщенный его словами.
– Первые вы такие, что ли, - улыбнулся губатым ртом, - знаю, что нужно вашему брату. Я здесь уже второй месяц, отправлял и на Питер, и на…
– Во-во, и мы туда же, - перебил его Кирилл, уже не владевший своим телом после полстакана самогонки, - а что будет - не знаем…
Степан резко и зло тряхнул рукой в его сторону:
– Кончай разговор о делах. Наши дела - это наши дела. Со смертью в кошки-мышки играем - кто кого…
Не слушая его, Кирилл налил себе еще до краев, выпил разом с каким-то отчаянием и, сокрушая стулья, натыкаясь на косяки, рванулся на двор блевать; вполз обратно пепельно-серой тенью, в испарине, стонущий, с перекошенным ртом, повалился на койку и намертво отключился.
Степан пил не переставая и, казалось, не пьянел. Лишь речь стала замедленной, рваной, расширились зрачки и лицо приняло свекольный оттенок.
Во двор въехала машина, поурчала, затихла. Бибикнула коротенько дребезжащим фальцетом.
– Это меня, - повернул голову к окну Григорий.
– Товар привезли. Ну, спасибо за угощение.
Он вышел на улицу. Черный сундук фургона, поставленного задом к самому дому, заслонил луну, кусок темно-синего, с редкими блестками звезд неба. Слышались голоса, хруст снега под ногами. Григорий отыскал сопровождавшего машину офицера. Им оказался пожилой капитан с головой, обмотанной женским платком.
– Warum la?t du warten? Du verstehst nicht die Zeit zu schatzen.
– Голос у капитана был высокий, неприятный.
– Der Wagen mu? arbeiten und die Leute mussen auch arbeiten, nicht stillstehen. Mach schneller auf! [2]
2
Почему заставляешь ждать? Ты не умеешь ценить время. Машина должна работать, люди должны работать, а не стоять. Открывай скорее! ( Нем.)
Шофер, неторопливый эстонец, обстукивавший сапогом колеса фургона, услышал речь капитана, подошел к нему.
– Herr Hauptmann, das ist ein Russe, er spricht deutsch nicht [3] , - повернулся всем телом к Григорию.
– Госпотин капитаан нетофолен, он гофориит, что нато скорей открыфать склаат.
Григорий снял замок с каптерки. Два солдата начали таскать ящики, коробки, кули. Капитан, сев на бочку, засунул руки в рукава шинели и задремал.
Пока машина разгружалась, шофер поднял капот и, перегнувшись, стал что-то подвинчивать отверткой при свете маленькой аккумуляторной лампочки. Григорий подошел к нему, тоже сунул голову под крышку - от мотора веяло теплом.
3
Господин капитан, он русский и не говорит по-немецки ( нем.).
– Барахлит?
– Та неет, контакты нато почистить.
– На Григория уставились внимательные карие глаза.
– Ну?..
– Приехали, сегодня.
– Голос Григория снизился до полушепота, заговорил отрывисто, четко, словно отбивая телеграфным ключом.
– Из Таллина… Трое… Моряки… Старший - Степан… Капитан-лейтенант… Орден Красного Знамени… Кирилл, Николай - рядовые… Один радист… Фамилии неизвестны… Готовят на Ленинград…
– Транспорт?
– Пока неясно.