Чтение онлайн

Наша артиллерия перенесла огонь подальше от берега, противник прекратил ответную стрельбу.

— Драпанули фрипы, — сказал Пылаев.

Появился Перфильев, он форсировал реку с соседним батальоном. Подошел ко мне, положил руку на плечо и очень тихо, по-братски сказал:

— Сережа, ты жив… Как я рад! Думал — не встречу. — Он убрал ладонь с моего плеча. Наши руки встретились в горячем пожатии. До сих пор я помню эту минуту.

Наступило утро.

Солдаты вылезали из только что отбитых ими у врага траншей и шли на запад. Весь берег Днестра, направо и налево, — в человеческих фигурах. Строились батальоны, выходили на шоссе Могилев-Подольск — Бельцы. Позади еще курился гаснущими пожарами освобожденный город, у временного наплавного моста грудились торопливые обозы.

И с этого дня началось. День и ночь — марш-преследование. Гитлеровцы убегали к Пруту, не давали себя догнать, но успевали напоследок пакостить в селах и городах: там сожгут дом, там изнасилуют женщину, здесь угонят скот.

Тянулась залитая весенним солнцем бессарабская степь. Она в холмах, лесов почти нет, всё полоски, полоски единоличников. На полях зеленели озимые хлеба, подымалась молодая трава. В ней пели весенние птицы.

В пути нас нагнал Бильдин. Он ехал на паре волов, в длинной молдавской каруце. Прославленный командир пулеметной роты покуривал трубку с длиннющим мундштуком, сплевывал в сторону, мурлыкал под нос песенку; всем своим видом он напоминал мирного чумака из тех, что когда-то колесили со своими обозами по украинским шляхам.

— Ну, как тебе эта земля нравится? — подошел я к нему.

— Мученица. Сорняки ее давят да межи. И народ на такой земле — мученик.

— Народ колхозы и здесь создаст, — сказал я.

— Создаст, — согласился он. — В этих местах — простор для тракторов: равнина. — И, вынув трубку изо рта, запел:

— Ох, вы кони, вы кони стальные…

В небольшом городке состоялся привал. С походных кухонь раздавали обед, подоспевшие обозники искали сено, овес для лошадей.

В двухэтажном домике с готическими башенками по углам разместился КП полка. Оверчук попросил меня сходить туда за почтой для него. Я охотно согласился.

Я шел по выложенной камнем улице и по профессиональной привычке обратил внимание на телефонный провод.

«Дивизионная линия», — подумал я. И не ошибся. На углу улицы увидел Нину Ефремову. Когда я к ней подошел, она, подняв с земли телефон и штырь заземления, сказала:

— Внутренний порыв был, товарищ лейтенант.

— Научились отыскивать? — спросил я.

— Научилась.

— Значит, стали настоящим связистом.

— А вы что, свою линию здесь проверяете?

— Нет, иду за письмами.

— А мне не от кого ждать, — Нина погрустнела. Я понял: вспомнила о матери.

Она стояла рядом со мной, я видел полуприкрытые ее глаза, голубые, влажные. А на носу, с маленькой горбинкой, уютно разместилось несколько веснушек, крошечных, очень идущих ей.

— Да и мне, если бабушка или солдат Сорокоумов напишут, получаю, а так тоже не от кого.

— Совсем, совсем не от кого?

— Да, — просто сказал я.

Нина помолчала, потом, переложив в другую руку железный штырь, чуть слышно проговорила:

— До свиданья, — и подала мне руку.

Ее маленькая ладонь на прощанье согрела меня, и от этого в сердце осталась особая нежность.

Я пошел к штабу полка, а Нина — на ЦТС. На пункте сбора донесений я забрал почту на весь батальон и среди груды писем нашел письма себе — от бабушки и Сорокоумова. Бабушка радовалась, что мы наступаем: «Я по карте слежу, где ты идешь, Сережа». Я представил, как бабушка, надев на нос пенсне с черным шнурком, водит по ученической карте старческим дрожащим пальцем.

От Сорокоумова письмо было лаконичное: «Поправляюсь, скоро приеду в часть».

Давай, старикан, приезжай… Будем с тобой тянуть линии в Трансильванских Альпах, через синий Дунай, вдоль берегов лучистого Балатона. Путь наш лежит через страны Восточной Европы в Южную Германию.

На улице я подошел к группе солдат, окружившей Перфильева. Майор вслух зачитывал сводку Совинформбюро, только что принятую по радио.

— Итак, — говорил он, — до государственной границы нам нет больше водных преград. Впереди только река Прут.

В толпе солдат стоял Пылаев. Лицо его светилось радостью.

— Поздравьте, — встретил он меня.

— С чем?

— Зуб запломбировал. Кончились Колькины мучения.

Наша дивизия подошла к городку Бельцы. Я с нетерпением посмотрел на карту: до границы от Бельц совсем близко. Дымились здания. По площади в середине города разбросаны кирпичи, щебень, валяются убитые лошади.

В сквере около площади хоронили павших в бою за Бельцы. Вечерний воздух усиливал звучное эхо винтовочных салютов. Из степи тянуло прохладой. Люди расходились от родных могильных холмиков каждый к своему подразделению.

И вот уже Бельцы, последний приграничный городок, позади…

От Бельц к Пруту идет шоссе, километров на восемь оно асфальтировано, а дальше утрамбовано гравием. Вдоль шоссе глубокие и мелкие воронки.

Немцы уходят, не принимая боя. Им не за что зацепиться. Да и сил у них, видимо, маловато.

Впереди блеснула под весенним солнцем река. Прут! Рубеж Родины.

Напрямик, без дороги, мы по степи подошли к самому берегу. Граница! Многие из нас не дошли сюда. Лежат они в наспех вырытых могилах, а дома их терпеливо ждут, ждут, будут ждать и не дождутся.

Вытирая застилавшие глаза слезы, я оглянулся на такие израненные, отныне свободные родные просторы.

Под ногами я заметил втоптанную в землю листовку. Одна из тех, что все эти дни сбрасывали нам немецкие самолеты. Черный крупный шрифт истерично призывал: «Русские, вы идете на гибель! Одумайтесь, бросьте оружие!»

Нет уж, коль мы его взяли, — не бросим!

В бою при форсировании Прута меня ранило. Было раннее утро. От полноводной реки, затопившей луга, поднимался туман. Ночью стрелки нашего батальона подползли к траншеям противника почти вплотную. В минуты затишья, когда не светили ракеты и отдыхало оружие, я слышал голоса немцев. Мне становилось не по себе оттого, что враг так близко. Через час или два с ним придется драться на короткой, самой опасной дистанции.

В пять утра подали голос батальонные восьмидесятидвухмиллиметровые минометы. Они выпустили по десять — пятнадцать мин каждый. Еще стоял звон в ушах от минометной стрельбы, как сразу же отозвались полковые пушки и дивизионные гаубицы.