Чтение онлайн

Еще через несколько миль остатки сил начали стремительно покидать меня. От ночной безостановочной скачки верхом болело все, каждая косточка, каждая мышца и клеточка кожи, ко всему меня начало трясти, как в лихорадке. В груди будто сгущался воздух, давил на ребра и горел, пальцы едва сжимали поводья, а перед глазами все сливалось и плыло белым тягучим маревом. Едва кобыла подо мной наскакивала на кочку или выемку, это тотчас отражалось в моем теле простреливающий с пят до затылка болью. Кажется, уже совсем рассвело, когда я, измотанная до смерти, повалилась на холку лошади, едва не рухнув с седла в снег — сильные руки успели меня перехватить. Наверное, я простонала от очередной вспышки боли в спине, только этого всего я уже не помнила, проваливаясь в самое жерло пекло, где было нечем дышать, где я совершенно не могла двигаться, а только тяжело ворочать руками и ногами пласты снега, отодвигая наваливающиеся на грудь неподъемные глыбы, чтобы не утонуть, чтобы вдохнуть, и стараться, чтобы очередной вдох не был последним.

Истана упала прямо ему в руки. Маар хотел задушить ее, чтобы не мучилась, и не мучиться самому. Сделать то, что он хотел сделать изначально — оборвать путы, но вместо этого он понес девчонку в хижину, где жила старая ведьма Тхара.

Он надеялся и страшился одновременно, что Истана умрет сама в дороге, но асс'aру осталась жива, плелась за ним из последних сил, стараясь не отставать. Бездушная сука хотела жить, а он рвал себя на части, чтобы не остановиться. Чтобы не дать ей понять, что она может управлять им, чтобы она уяснила себе, что она ему безразлична, что она не имеет для него никакой ценности, чтобы она признала для себя, что он — хозяин, что она его пленница, его рабыня, его трофей, с которым он имеет право сотворить все, что ему вздумается. Только с каждым ударом сердца Маар понимал, что твердит это самому себе, выжигая клеймом на своей плоти. Если бы она попросила его об отдыхе, он либо дал ей его, либо трахнул, а потом заставил волочиться за собой на ногах, привязав к своему седлу. Гордая, надменная асс'aру держалась до последнего, хоть и была сломлена, ни разу не проронила ни звука.

Маар стиснул хрупкое ослабленное тело Истаны, прижал к груди. Он ненавидел себя в этот миг. Ненавидел за противоречивые желания, что рождались в нем, когда он прикасался к ней. Ненавидел за то, что с ней он становился зверем, хуже зверя, за то, что она пробуждала в нем огненную тьму, готовую испепелить ее и себя дотла. Все это становилось слишком бесконтрольным, слишком неуправляемым, слишком сложным и опасным для него и не только. Голод и желание брали над ним верх. Маар ошибся. После того, как он лишил ее девственности, жажда нисколько не умерилась в нем. Стало еще хуже. Намного хуже. В нем еще больше разрасталось вожделение, до безрассудства, до помутнения. Он улавливал сладкий, как нектар, запах, источаемый ее кожей, лишался разума, хотел ее снова, неистово и жадно до искр в глазах и боли в паху. Он жаждал вновь испытать, как растекается сгустком по позвоночнику и бедрам жар, толкая его с края, жаждал испытать, как заливает голову темнота, как все его естество мощным прибоем ударяется о скалу, распадаясь на тысячи брызг. Он хотел, чтобы она так же смотрела ему прямо в глаза, а он тонул в их пронзительной стылой синеве, вдалбливался в нее безостановочно и бешено, наблюдая в накатывающем блаженстве, как Истана прикрывает ресницы, выкрикивает его имя и стонет под ним, забившись в экстазе. Но такого никогда не будет. Он взял ее грубо, разорвал лепестки нераскрывшегося бутона, не позволив ему расцвести самому. Она и не способна на это. Ему не стоит ждать подобного от бездушной твари, никчемной шкуры, что он тащит за собой.

Маар с асс'aру на руках перешагнул порог конуры отшельницы, пропитанной запахом трав, низко пригибаясь под притолокой. Ведьма посторонилась, давая дорогу, смерив нежданного гостя мрачным взглядом. Страж чувствовал ее недовольство, продирающее позвоночник.

Ему не пришлось ничего объяснять ей, старуха молча указала, куда положить девушку, зажгла еще одну лампу, поднесла к недвижимой Истане. Оглядев ее всю, тронув лоб, расстегнув петли одежды, обвела пальцами синяки и ссадины на груди, опустила руку между бедер девушки. Отняв руку, полоснула мужчину осуждающим взглядом.

— Это ты ее так повредил?

— Завтра она должна сесть в седло.

— Ты просишь невозможного.

— Не болтай и займись ей.

— Я не всесильна, есть вещи, которые мне неподвластны.

— А если я подожгу твою хижину, отрежу тебе язык и отдам псам?

— Ты в праве делать это со старухой, но можешь просто оставить ее здесь, и я постараюсь исцелить ее.

Маар усмехнулся.

— Нет, Тхара, она поедет со мной.

— Хочешь, чтобы я восстановила ее, чтобы ты вновь ее разорвал? Ты потеряешь рассудок с ней.

— Это не твое дело.

— Не мое, но ты знаешь, чем это все может кончиться. Исг'aр, потерявший человечность, будет приговорен к смертной казни.

— Плевать.

Тхара горько поджала синеватые от старости губы, и черные глаза налились недовольством — попытки вразумить посыпались пеплом. Старая ведьма насколько древняя, настолько и упрямая, она всегда была чем-то недовольна. Сколько Маар ее помнил, любила излишне поворчать, хотя сейчас повода для этого было более чем достаточно.

Она поставила лампу, сняла с плеч шерстяной платок, принялась раздевать девушку.

— Она сильная, она может отнять у тебя душу, — не унималась ведьма, будто это еще могло что-то изменить.

— Замолчи, Тхара, просто поставь ее на ноги — это все, что от тебя требуется.

Зачем ведьма его дразнит, он и так на грани.

— Это ни к чему хорошему не приведет. Тебе лучше ее убить, ты причиняешь ей страдания. Если ты оставишь ее в живых, она найдет способ тебе отомстить за все, что ты делаешь с ней.

Маар сузил глаза, ему не было понятно, к чему клонит ведьма, хочет она спасти или, напротив, погубить асс'aру? Истана заворочалась, лицо ее исказила боль, и она застонала.

— Как ты ее нашел, в округе не было ни одной дочери Ильнар?

Избавив Истану от панциря верхней одежды, ведьма шаркающим шагом прошла к очагу, поставила на огонь железную чашу, налила туда воды. Вырвала из пучков трав, подвешенных на веревке, нужные стебли и бросила в закипающую воду.

— В скалах. Ее терзали порождения. Я бы тоже хотел знать, как ей удалось спрятаться, — ответил Маар, отрывая от девушки взгляд.

Даже сейчас она была красива, на нее хотелось смотреть и смотреть, в груди что-то тупо ткнулось.

— Она твой яд, исгар не должен приближаться к дочери Ильнар. Теперь ты боишься ее потерять.

— Я ничего не боюсь, Тхара.

Ведьма помешала деревянной ложкой отвар, недоверчиво посмотрела на Маара.

— Когда-то маленький Маар испытал боль, увидев казнь своей матери. Боль породила одиночество, одиночество — страх. А страх всегда порождает жестокость. Насилием ты добьешься только ее ненависти и еще больше боли и одиночества для себя. А затем придет страх, который вновь будет толкать тебя на жестокость. Это замкнутый круг, и из него нет выхода. Все может только усугубиться.

— Она неуправляема…

— Поэтому ты ее сломил? — обратила на него старуха гневный взгляд. — Ты обманываешь меня и себя, Маар. Ты хочешь присвоить ее себе, подчинить не для того, чтобы она стала послушной, ты хочешь, чтобы она на тебя смотрела по- иному…

— И как же?

— С желанием. Маар жаждет любви от этой асс'aру. Но боль, которую ты ей причинил, только парализует и отравляет душу. Принуждением ты ничего не добьешься.

Маар хотел рассмеяться ведьме в лицо.

— Ты ошибаешься. Я хочу ее иметь и потому буду продолжать принуждать. Принуждение заставит ее не быть такой глупой. И у нее нет души.

— Ты очень одинок, — сдалась ведьма, сделав вывод, покачав головой.

— Нет, я просто очень голодный.

— Испробовав ее раз, ты навсегда останешься таким. Ни одна умелая любовница теперь не сможет утолить твоего голода. Тебе не стоило ее трогать. У тебя есть еще выбор, но совсем скоро его уже не станет. Просто отпусти ее.

— За кого ты меня принимаешь, Тхара? Я сверну ей шею, когда она мне надоест.

Ведьма не стала спорить, добавила в кипящую воду какого-то порошка, вновь помешала.