Чтение онлайн

И все же, и все же... сколько людей так думают и живут, и ничего такого страшного, в конце концов, с ними не происходит. И вот уже эта мысль, как фантастическая картина действительности, иссушенной жарою скуки до трещин, исчезла в дебрях невразумительной подпонятийности — остались лишь ее последствия, несовершенно оформленные в знаки с коллоидальными, неоднозначными значениями. Вот так она оказалась в этих дебрях и когда-нибудь должна была стать основой далеко идущих трансформаций, значения которых сейчас нисколько не прочувствовал Изидор Вендзеевский, в данное время — шизоидальный фанатик, формалист и создатель in spe [128] философской системы. Это также было своего рода откровением, но in minus. Понятийно, чисто логически эта мысль была бесспорна и подобна теории логических типов Рассела, да и вообще — солипсизму и идеализму. А может, избавление человечества от так называемой болванами «философической бредятины» будет столь же ценно, как и переоценка религиозного безумия, направившая уже столько духовной энергии в более продуктивное русло? Страшные сомнения возникают на эту тему на фоне того откровения, какое минуту назад пережил Изидор. На него уже напал новый кошмар, связанный с тем пугающим, слепящим светом, который, казалось, так и брызжет из самого невообразимого центра бытия в самый центр его метафизических центров восприятия. Явление существовало во времени, но было неуловимым, неделимым на части; оно могло длиться века — но и это ничего бы не дало.

Почему вообще существуют такие пропасти между различными мировосприятиями? Как возможно, чтобы две такие противоположности могли быть содержанием столь ничтожного сосудика, как личность какого-то там (ЕС)?

[Под (ЕС) мы понимаем целое — и длительность во времени, и протяженность в пространстве — личностью мы называем скорее самое длительность = (АД), самое для себя, несмотря на то, что «тело» = (АП) = протяженность саму для себя можно в этой длительности растворить, выразить в ее терминах (в терминах качеств: внутренней тактильности, то есть ощущений внутренних органов и мышц, и внешней тактильности и их связи). В том-то и состоит превосходство психологизма, что все можно свести к его терминам, даже всю физику в виде неких символов, подчиненных переживаниям]. Но что существует, кроме этого (ЕС), одного-единственного, самого для себя, единственного бытия самого по себе в своей собственной длительности, если, конечно, не принимать во внимание разные стесняющие его внешние пространственные связи? И есть ли что, кроме множества таких (ЕСм), заполняющих все бытие до конца и без остатка? Бесконечность — вот единственно великое слово, «альфа и омега» всех тайн, ну а второе — статистика. Перед первым следует благоговейно пасть ниц, безропотно подчиниться ему, ибо ограниченное (ЕС) никогда никоим образом — ни понятийно, ни «интуитивно» — не преодолеет его: не понимая его по сути, в его наиболее существенном (т. е. в качестве актуальной бесконечности) значении, мы должны принять его, понимая, в сущности, только постепенную, ограниченную бесконечность.

Да — этот момент откровения, представляющего все отнюдь не в заурядном, а в самом что ни на есть удивительном виде, длился, и с ним ничего нельзя было сделать: он был неопределяемым, неуловимым — монолитный кусок чего-то без сучка и задоринки, без щелочки, без малейшей ручечки, за которую его можно было бы понятийно ухватить. Все происходившее Изидор ощущал как абсолютно прозрачную (и в прямом, и в переносном смысле слова) пластину, через которую он точно так же видел абсолютно неизменный пейзаж, открывающийся с восточной стороны, как свое собственное психическое состояние, минус н е п о с р е д с т в е н н о (черт бы ее побрал!) переживаемая им в качестве добавки Тайна Бытия.

Небо на востоке прояснилось, обещая назавтра своей бледно-зеленой прозрачностью кристально-голубой день. О, как чудесно могло быть в этот час в горах!! «Взять отпуск и поехать туда с Русталкой», — мелькнула гениальная мысль. И не ведал Изидор, в сколь странных обстоятельствах предстояло ему оказаться там послезавтра.

Возвращаясь к вышесказанному: как же, ради всего святого, такое могло произойти?! А если все является только и исключительно производным комплексов качеств, то каким, черт побери, чудом может существовать нечто, до такой степени не поддающееся выражению в нормальных терминах качества, как то, что в нем только что протекало (а вернее, он в этом, как в какой-то призрачно-прозрачной среде). И тем не менее должна существовать возможность отразить все это с помощью именно этих элементов, ибо что может быть вне качеств и вне непосредственно, как и они, данного единства личности, причем единства не только на данном срезе, но и на всем протяжении во времени (в этом как раз и выражается непосредственная данность), которое мы можем определить так же как формальное качество целостности длительности данного (ЕС), то есть длительности самой для себя, являющейся именно данной индивидуальностью, самостью, всегда себе тождественной и в своем роде единственной — это все синонимы. Самость = индивидуальность = длительность сама для себя как таковая = (АД) — ее единство во времени, ее формальное качество является не производным от единства комплексов качеств (например, предмет, мелодия), но является единством, из которого возникают упомянутые выше комплексы качеств.

В этом и состояло различие между опосредованно данным единством индивидуальности по Корнелиусу и понятием непосредственно данного единства индивидуальности в системе Изидора. В этих элементах должен существовать такой момент — момент единства индивидуальности и качества, — который можно было бы понять, только пока никто не пытался сделать это, т. е. не разбил неподатливый комплекс, не снабдил части соответствующими значками и не разложил эти части на нормальные психические «содержания», которые можно было бы свести к этим элементам. Нельзя, например, сводить `a la Малиновский религиозные чувства к жизненным, потому что — и это факт — должна учитываться индивидуальность и качества, заполняющие ее и конституирующиеся во внутренний мир и внутреннюю жизнь индивида. Этот факт проистекает из непреложных законов самого бытия, которое мы не можем ни помыслить, ни представить (причем — по сути, а не по поводу некой придуманной идиотами «ущербности») без этих элементов и которое корнями уходит в Абсолютную Тайну понятия Бесконечности, как в плане онтологического, так и самого непобедимого логического подхода, поддающегося определению в терминах логики [129] .

Сколько же раз пытался Изидор осуществить логический охват неохватного — и каждый раз впустую. Скользкие мысли, а вернее — их эмбрионы, выскальзывали, как слизняки, и делали это тем проворней, чем сильнее хотел он их стиснуть. Трудность заключалась не столько в самом анализе, сколько в фиксировании в памяти образа пролетавшего мгновения. Пока оно длилось, все было хорошо: несмотря на краткость, оно представлялось чем-то ясным, как «солнечный бык на щите св. Литимбриона». Но как только оно исчезало, вопреки всем непреложным законам психологии, а в частности и в особенности — вопреки закону, гласившему, что каждый осознанный момент вскоре после своего исчезновения непременно получает мемориальное соответствие, которое всегда можно вызвать, — совершенно невозможным становилось понять, как это мгновение вообще могло длиться, несмотря на абсолютное знание о том, что оно реально имело место, пусть даже в виде придания колорита всему комплексу воспоминаний о последовавших за ним событиях или каждому актуальному моменту благодаря одному лишь воспоминанию о нем. Вот они — бездны хитросплетений!

Метафизическое откровение = противоположность предыдущего, характеризовалось глубоким жизненным обмороком, в котором он переживал глубочайшие озарения, отлившиеся затем в частные философские положения его Гауптверка = Главнотвора. Сейчас речь шла не о критерии истинности частичной мысли, а об основах целого, о праве на систему вообще: надо было начать писать систематически — другого выхода не было. Безвозвратно отлетали блаженно-безответственные минуты откровения, минуты как бы еще подпонятийного барахтанья в нерасчлененной магме целого как такового — именно как такового, черт побери — als solche, comme telle, as such, — ибо одно дело частичные решеньица и совсем другое — целостностная система, состоящая из понятий и основных положений, с которыми предстояло примирить неоспоримые истинки, усвоенные в ходе штудирования «зарубежных мастеров».

Поворот к дому прекрасно помог Изидору преодолеть предыдущий «Ideengang» [130] (мыслевод?). Тому способствовал пейзаж, открывшийся его взору в восточном направлении, столь не похожий на западный — с подсвеченной стороны, как будто его целиком вынули из другого дня, другого времени года и даже из другой широты.

Но вдруг мир закачался на своих вековечных шарнирах и тихонько повернулся к несчастному своим вторым, таинственным лицом, стыдливо спрятав первое в кущи божественности. Существует ли вымысел более заурядный, чем Бог — это наследство самопервейших из первожителей Земли, являющее собой всего лишь символ непостижимости Тайны Бытия? Ведь это всего-навсего человек, даже уже не Единичная Сущность = (ЕС), а раздутый до бесконечных размеров, пространственно-временных (последнее пока что не вполне усвоено: б ы т ь оно может не везде, но д е й с т в о в а т ь может везде, даже на расстоянии, до бесконечности) и прочих: чувственных и интеллектуальных особенностей; он — мегализированный войт, бурмистр, президент, король (в настоящее время), прежде он вел свое происхождение только от короля; в тотемном клане нет явных личных божеств: есть мана и есть почитаемые животные — что-то в этом духе, да бог с ним, главное здесь то, что в основе всех религиозных концепций есть нечто неопределенное (мана, а для педерастов — «педа»), это бытие в целом, это нечто, не охарактеризованное точнее, чему противостоит самим фактом своего существования бедное ограниченное (ЕС) [131] . По мере формирования власти индивида из этого проступает бог, поначалу — многоликий, а потом все более и более монолитный.

Блеск Вековечной Загадки полоснул Изидора по морде, как светящийся буфер груженного кошмарами всего Бытия туманного поезда-монстра. Рядом сновали глупые мыслишки и мчались к этому свету, как фототропичные рыбки. (И в с е э т о д л и л о с ь — э т о б ы л о ч у д о м.) О том, чтобы искусственно вызвать такое мгновение, не могло быть и речи, по крайней мере, до настоящего момента его жизни. Никакие наркотики (а их Изидор перепробовал — правда, лишь в качестве эксперимента, когда занимался психологией художественного творчества, — все, так ни к одному и не пристрастившись) — от морфина до эфира и эвкодала, от кокаина до самого пейотля и мескалина — ни в чем не могли помочь: они давали с т р а н н о с т ь р е а л и с т и ч е с к у ю, а н е м е т а ф и з и ч е с к у ю, н е к р а й н ю ю, странность, что называется «сказочную», если только она не была всего лишь той странностью жизни, которую способен ощутить даже самый заурядный пижон на танцульках («мадам, это чудесное танго, и этот ваш кружащий голову смех, и это мгновение, навсегда отлетающее в прошлое...» и тому подобная чепуха, произносимая самцовым, яйцевым голосом на ушко какой-нибудь разнузданной «обезьяне»), так называемое «очарование жизни», которое можно определить как обостренное ощущение мимолетности в связи с внешними отношениями и состояниями, особенно редкими и приятными. Даже самая большая доза кокаина, какую только можно выдержать, ничего не даст сверх того — дело здесь совсем в другом. Наверное, в том, чтобы сформулировать это так, как когда-то сказал о событиях в Польше в определенную эпоху один старый «ruskij Poliaczyszka», так называемый «krasnyj gienieral»: «Все бутафория, бред! Вообще, если крепко задуматься, то вообще ничего не известно, ничего, понимаешь, идиот? БРЕД!»

Пожалуй, от противного здесь еще можно было бы дать определение аналогично тому, как Гуссерль определил свою казавшуюся адской, а по сути высасывающую яд из всех метафизических проблем «эпохе» (epoch'e — греческое, черт бы его побрал, слово!): все остается вроде бы, как и прежде, но в то же время все отчаянно встает на дыбы над самой страшной из всех пропастей (заурядное превращается в необыкновенное, в соответствии с выкладками того самого В., что из Закопане) и уже становится недоступно для одного-единственного, совсем одинокого (ЕС) = уже тогда метафизической (снова в значении нереальности), «никак» не поддающейся описанию «Чистой Самости» (или «Чистого Сознания», как из боязни оказаться неточным и от страха перед метафизикой пишет Гуссерль), причем все «психические содержания» этого (ЕС) [т. е. его длительности для самого себя = (АД), где (А) выражает тождественность себе] остаются идентичными сами себе, несмотря на то что принадлежат области изменения, состоящего в чисто вербальном отрицании реальности мира и т е л а (а это уже ошибка, и поэтому чистое сознание тут же требует искусственных аксессуаров — актов, интенциональности, формирования понятий и т. п.) и рассмотрении этих «сущностей» как имеющих место в чистом сознании (но не в д а н н о м, а лишь в «идеальном», в котором господствуют «сущностные связи» — Wessenszusammenh"ange).

Как же, несмотря на это, существует сама наблюдающая все это самость? Подвергается ли и она трансформации? Глупенькие вопросики — об этом вообще не принято говорить. Как же происходит этот самый «скачок» и каковы его пределы? Конечно, Изидор размышлял о своих переживаниях, а не об «эпохе» Гуссерля, которую он привел лишь в качестве примера. Все происходит не столь молниеносно, чтобы наблюдатель, выделенный из нашего сознания, не смог бы этого заметить; все сводится к таким понятиям, как проявление (особенно четкое на смешанном фоне других качеств) единства нашей личности как такового, которое всегда сохраняется в этом фоне более или менее явственно, попеременно с «обращением внимания» (т. е. в общем тоже исключительно ярким проявлением на фоне данного содержания как такового) в связи с другими прежде имевшими место явлениями, такими, как: а) определенные внутренние ощущения, б) определенные комплексы качеств, связанные с единством времени и единством места, в) определенные фантастические комплексы, т. е. «сотканные» из воспоминаний, не имеющих определенного места в прошлом, причем ход бытия может быть особенно четким, что означает падение в прошлое каждого настоящего мгновения, длившегося минимальное время, даже если явление как целое или его главные составляющие остаются относительно неизменными и т. д. и т. д.