Чтение онлайн

Никогда (вопреки сплетням) я не был горьким пьяницей, т. е. никогда не пил ежедневно, а только в определенные периоды надирался довольно часто: раз, а то и два в неделю, а однажды в жизни со мной случилась «пятидневка». К настоящему времени я постепенно исключил из своей программы все яды (вплоть до пива) и нахожу, что состояние некурения и непития решительно выше всех искусственных состояний: оно органично, как и все, что в нем создается. И хотя мне уже никогда не нарисовать таких вещей, какие удавались под влиянием алкоголя, пейотля и белых ядов, я полагаю, что степень их аутентичности ниже, чем у вещей, созданных в нормальном состоянии. Конечно, я не знаю, как выглядела бы работа при систематическом употреблении данной отравы. Есть художники, которые должны уничтожать себя, творя в самом существенном смысле, есть и такие — они редки, особенно в нынешние времена, — кто создает себя в связи со своим творчеством. Я говорю, конечно, о художниках в моем понимании, а не о множестве людей честных, но заурядных, либо шутов, у которых только и есть общего с художниками, что они используют тот же творческий и технический материал: краски, бумагу и т. п., а с другой стороны — чувства, фантазию и мысли. Я, по сути, перестал быть художником в моем определении этого понятия (романы и психологические портреты, по-моему, не искусство), поэтому проблема занимательного самоуничтожения перестала меня интересовать. Предоставляю это самой жизни и не подумаю более ей помогать.

При том, что мой алкогольный опыт относительно весьма убог, он вполне достаточен для того, чтобы вынести о соответствующей жидкости суждение безусловно негативное. В двух случаях потребление алкоголя в больших количествах может быть разрешено: 1) когда все пропало и ничего уже не поправить (рак желудка, полный распад, неизлечимая душевная болезнь, абсолютно невыносимые несчастья) и 2) если данный творческий субъект наверняка убедился, что он — личность короткой жизненной дистанции и может созидательно завершить свой путь, лишь заливая ганглии «прозрачной и жгучей жидкостью». Последнее я рекомендовал бы единственно «творческим духам», не оперирующим понятиями как средством выражения и художественным средством: живописцам, скульпторам и музыкантам. Ибо алкогольное отупение прогрессирует слишком быстро — быстрее, чем общий износ, и возможен случай, когда весь организм отстанет от мозга, что будет иметь роковые последствия для творений данного субъекта: они будут ниже его собственного прежнего уровня, что и без того часто случается с разными творческими личностями на исходе их существования, особенно у нас. Прочим типам творцов, т. е. не-литераторам и не-художникам, алкоголь в больших дозах не показан и в самых худших случаях, даже тогда, когда данному индивиду пришла охота покончить с собой занимательным образом. Не говоря об общественном значении искусства как такового, художник отвечает только за себя да еще, быть может, за свою семью — но даже самый скромный работник общественной машины отвечает за других, и никакие «выкрутасы» не могут быть ему прощены.

До сих пор речь шла о больших дозах, употребление которых молчаливо запрещено, а последствия строго караются. Однако малые дозы дозволены, и государства имеют с алкоголя серьезный доход, так же, как с никотина. А о том, что произойдет с новыми поколениями нации алкоголиков, понятно, никто не задумывается, за исключением нескольких шальных абстинентов. В какой атмосфере созревает молодежь в стране, где чуть ли не каждый второй магазин — это магазин с водкой и табаком, никому не интересно. Якобы спорт должен этому противодействовать. Но спорт, распоясавшийся до такой степени, как сегодня, когда первый попавшийся молокосос, прыгнув на три см выше другого, уже слывет «посланцем» Польши за границей, «славящим» Ее Имя во всем мире, тогда как в других важнейших областях культуры не происходит ничего либо очень мало, — такой несообразно раздутый спорт тоже становится элементом умственного упадка и озверения.

Алкоголик малых доз, при всей его социальной, семейной или вообще житейской порабощенности, au fond [96] вовсе не положительный тип в дальней перспективе. Это пресмыкающийся оппортунист, трус, тварь весьма малоценная вне своего узкого круга деятельности — он готов смириться с чем угодно, лишь бы время от времени опрокинуть свою «рюмочку», преисполняющую его паршивеньким довольством собою и маленьким мирком, в котором он обитает. Именно этот крошечный мирок — помеха всякому повышению интенсивности бытия и росту культуры, такова наша псевдоинтеллигенция — масса инертная, тормозящая развитие, вместо того чтобы быть опорой социального творчества и прогресса.

Если учесть, что кроме силы мускулов способность напрягать интеллект и само качество интеллекта вкупе с силой нервов имеют решающее значение для динамичности всякого класса, то вышеописанный принцип применим к людям любого рода, а значит, и к крестьянам, и к рабочим: все, что ведет нервные центры, а с ними и интеллект, к деградации, для них, безусловно, гибельно. Пусть никто не твердит, что рабочий или крестьянин должен напиться с субботы на воскресенье, поскольку труд его и жизнь таковы, что ему бы мало что осталось, если б он отказал себе даже в этом. Жизнь рабочего будет иной, если исключить эти «вкусовые добавки» и заменить их иными, более ценными, добавками умственными.

Алкогольная деградация отчетливей, чем никотинная, — она сразу же охватывает не только интеллектуальную, а и моральную сторону личности. Когда человек выходит в тираж, его умственная деградация и от никотина довольно явственна, в случае же алкоголизма она еще больше бросается в глаза. Утрата всех высших интересов, неспособность к интеллектуальному усилию, переменчивость настроений — от глуповатой веселости до угрюмости, граничащей с идиотизмом, поиск любых, все более скверных компаний, чтобы в них «блистать» затасканным остроумием, сварливость и мания величия (любой алкоголик чувствует себя гением, оскорбленным средою и обществом) — вот вторая стадия, наступающая после периода мнимого повышения творческих потенций и производительности труда. Диспропорция между мечтой и действительностью возрастает, и все трудней дается этот каждодневный скачок, ради которого потребляется все больше водяры. Более или менее скоро, в зависимости от сил и конституции, пьянчуга готов, т. е. он — уже совсем иная личность, которая, к ужасу окружающих, живет все в том же, лишь слегка деформированном, теле. А если даже алкоголик вовремя воспрянет от упадка физического, психически он уже навсегда останется человеком сломленным: не тем, кем мог бы быть, если б никогда не вкусил иллюзорных представлений о самом себе и мире под влиянием первых же доз «огненной воды».

Поэтому, невзирая на известные отрицательные последствия запрета на алкоголь в начальный период, отнюдь не постоянно с ним связанные, я — всецело за это чудесное изобретение. Нынешнее поколение обязано что-то сделать для будущего новых поколений, которые, может быть, действительно положат начало пусть несколько механизированному, утратившему искусство и философию, но зато гораздо более счастливому человечеству. Чисто гигиеническим вступлением в это будущее мог бы быть отказ навсегда от табака и алкоголя, двух самых страшных «оглупьянсов» человечества.

Из-за отсутствия места я не буду тут вдаваться в рассуждения, бичующие кокаин. С аристократическими «белыми ядами» вообще борются больше, чем с невинными и мягкими на вид демократическими отравами, и потому не стоит ими заниматься. Тот, кто их постоянно употребляет, должен сам признать себя конченым человеком. Почти никто из курильщиков или алкоголиков такого о себе не скажет.

Замечу только, что кокаин больше обещает, чем дает, хотя, если иметь в виду, например, воздействие на рисование, ему не откажешь в некоторой позитивной ценности, которую, однако, всегда приходится окупать ужасным «Katzenjammer»’ом (глятвой), и в сравнении с нею послеалкогольная глятвочка — созданьице милое и невинное. «Любознательных малышей» могу отослать к своему роману «Прощание с осенью», где описано состояние закокаиненного человека. Описание это даже признал классическим сам проф. фармакогнозии Виленского университета г-н Мушинский, который весь роман квалифицировал (несмотря на свой дилетантизм в области литературной критики, в чем, кстати, он и сам сознается) как «препохабный». Не это важно — факт состоит в том, что мало кто из литераторов может похвастать хотя бы краткой критикой своего произведения в «Фармакологических ведомостях», я обязан этим только и единственно кокаину и никогда, несмотря на все презрение к нему, этого не забуду.

Однако хватит об этой гадости. Теперь перейду к характеристике пейотля, которому я отвожу среди наркотиков место исключительное [97] . Для его детального освещения потребовался бы целый том, а не краткий очерк. Я ограничусь несколькими общими словами, а тех, кто заинтересуется подробным описанием видений, адресую к своей книге о наркотиках, где дословно цитируется протокол моего первого сеанса с настоящим мексиканским пейотлем, с которым не шли ни в какое сравнение ни принимавшиеся мною позднее французские препараты в виде экстракта, ни тертые кактусы (так называемые mescal buttons), ни чистый мескалин Мерка (синтетически полученный один из пяти алкалоидов пейотля, наиболее способствующий видениям) [98] .

В действии пейотля следует различать два момента: 1. общее изменение психического состояния и — 2. видения, которые с этим изменением, по крайней мере частично, связаны. Психическую метаморфозу можно охарактеризовать как сдвиг в шизоидном направлении [99] , а стало быть, это: интенсификация обычного состояния у типов смешанных и даже определенные соответствующие трансформации у субъектов пикнических.

В противоположность пикнической безмятежности, душевной открытости людям и миру, непосредственному отношению к действительности состояние под воздействием пейотля можно охарактеризовать как расщепление «я», отчуждение от себя, наблюдение за своим двойником со стороны, отделенность от мира словно прозрачной преградой, причем мир этот в общих чертах остается идентичен тому, что доступен обычному здравому смыслу.

Неизвестно, в чем «странность» этого мира — ведь в нем трудно усмотреть какую-либо явную перемену. Однако все становится непостижимо чужим, как иногда бывает лишь во сне. Кроме того, говорят, именно первое соприкосновение с пейотлем вызывает нечто вроде подведения жизненных итогов, дает обзор грехов, подталкивает к решению об исправлении и открывает путь к нему. Так рассказывает Джон Рейв, известный американский забулдыга, который съел семь кактусов, после чего пережил адские видения, пить бросил абсолютно и основал христианско-пейотлевую Церковь, до сих пор существующую и развивающуюся в США.