Нарная чертовщина
Шрифт:
Тут новый начальник приехал. Высокий, лысый, нос картошкой, на лбу будто плугом исковыряно. Всем вышел, только глаза вроде червей: высунули головки из глазниц и шарят, шарят кругом.
Принял он дела и пошел с надзирательской сворой по тюрьме. Головки червей ныр-ныр по арестантам, а голос ласково так разливается: я, говорит, человек ничего себе, но, конечно, не без слабостей: люблю порядок и послушание, и шапки чтоб передо мною снимали и это самое, никаких чтоб этих старост, и в кухонный котел носа не совать, и тишина всегда чтоб, потому тюрьма есть тюрьма, а не майдан какой, а во всем прочем, ежели что, я по-человечески делать буду, как бог велит, и все такое.
Заглянули лешие ему в глаза и захолонули. Алешка руками всплеснул:
– Вот так штука!
– Что-о-о?
– Да, говорю, больно ты того...
– Чего-о?
– Да это самое... больно ты, говорю, глаз не жалел.
– Глаз, каких глаз?
– Да своих, вот этих, - указал Алешка.
– Что?! Ты дурака со мной валять!?
– А на что его валять? Он давно вывалян.
Мишка и Васька перемигнулись и ну смеяться.
– В карцер!
– взревел начальник.
– Только-то? Гы-гы-гы!..
– Глотки заткнуть!
Заткнули лешим глотки и поволокли в карцер. Взяла их тоска, и стали они судить да рядить: неужто, мол, для того люди и родятся, чтоб с ними вот этак-то? Где же эта самая правда, если на людей червяки вместо глаз глядят?
Лешие, а дури было в них хоть отбавляй. Толковали, толковали и пробрались вечером к новому начальнику: проймем, мол, и его, как прежнего, а там и третьего проймем, и еще, и еще, а там, гляди, и выйдет что-нибудь: ведь в палачи вот никто не хочет.
Пришли, в кандалы зазвонили и ну зудить начальника:
– Неужто ты и в самом деле такой? Не прикидываешься? Мать ли тебя пестовала? Как это угораздило ее родить тебя с такими глазами?
Начальник поводил по ним червяками да ногою-уп!
– и ну харкать:
– Пришли? Испугать хотите? Мразь!.. Сам повешу вас!.. Своими руками! Навоз!..
Позеленел начальник и от злости весь вывернулся.
Глянули лешие на него, на вывернутого, и обомлели: он арестантов и за людей не считал. Пропала у леших охота нудить его. Пошли они в тюрьму и вспомнили: ими, лешими, попы пугают мужиков, мужики и бабы пугают детей. Вот дурачье! Начальником, с червяками вместо глаз, попотчевать бы их!
VI
Вошел начальник утром в тюрьму и давай старшего распекать:
– Ну, нашел вешельника? Выписывать прикажешь?
Самого заставлю! Понял?
– Так точно... только не знаю, кого бы это. Не хотят.
На воле убивают, а тут не хотят. Цугая, может, попробовать? Крышка ему, а тут такой случай.
– Давай его.
Ввели Цугая в контору.
– Повесишь троих, - сказал ему начальник, - суда над тобой не будет, деньги получишь, подстаршим сделаю.
– А сидеть в карцере долго еще буду?
– спросил Цугай.
– Если согласен, сейчас выпущу.
Вздохнул Цугай, согласился, попросил денег и запылил по дороге в город. Выпил с девками, заворочал мозгами да по лбу себя хлоп!
– что ж это я? сорвался и побежал к начальнику тюрьмы:
– А как, ваше благородие, насчет совести и бога?
– Что приказываю, то и делай.
– Я не про ото... бог как и все такое?
– Выкинь из головы!
– Отец приказывал не выкидывать.
– Дурак твой отец: богу молись и делай, что требуется, - вот и все.
Подумал Цугай, догадался:
– Ага! Это вы верно: потом можно замолить. Понимаю, - и пошел догуливать.
Ночью лешие обступили его, хмельного, зализанного девками, и ну охаживать.
– Не-э-э, - мычал он, - не это: пострадал раз за вас, гадов, и баста...
Лешие ему о деревне, о лесе, о полях, об отце, о детях, - вдрызг расцарапали совесть, но не поддался Цугай:
– Это вы к тому, чтоб опять в карцер меня? Под суд за вас? Не-э... Подстаршим быть хочу. Счастье мне пришло. Денег за вас получу. Ого-го-го-о!
Всю ночь Цугай мычал, кричал, от леших отмахивался, и те с досады забегали к начальнику, к старшему, к женатым надзирателям, к их бабам, по камерам и коридорам.
Надзиратели револьверов из рук не выпускали: там беготня, там хрип, смех, шаги, шопот, песни:
Зец-вец-вец...
И арестантам было не сладко: думки разные одолевали, а главное-чудилось, будто уже вешают. Арестанты вскакивали, стучали в дверь. Начальник велел влить в карцеры по ушату воды, насыпать известки, набил их арестантами и каждый день слал в город по бумаге: скорее, мол, надо решать да разделываться с осужденными, в тюрьме неспокойно, палач может опомниться.
И решение вышло.
VII
У тюремной бани надзиратели разобрали камни и вырыли две ямы. Старший и Цугай на надзирательском дворе приколотили к двум столбам перекладину.
Ночью пришла конвойная команда и приехало начальство с доктором и попом. Цугай волоком перетащил к бане столбы о перекладиной и вставил их в ямы.
– Трамбовкой утопчи, дьявол, чего ногами топаешь!
Мыло не забыл? Пожирней веревку мыль, сразу в шею чтоб врезалась. Да не расплывайся...
Чтоб не было шуму, леших расковали и вывели по одиночке. Начальство у фонарика прочло им бумагу. Поп с крестом заюлил. Лешие покосились на него и:
– Брысь!
Первым под перекладину повели Алешку. Обрядил его Цугай в смертную холщовую рубаху, завязал и толкнул:
– Становись!
Вскочил Алешка на табурет, надел на себя петлю и говорит:
– Ты гляди, Цугай: у меня душа крепко сидит.
– Выдушим!
– прохрипел тот и шварк ногою по табуретке.
Повис леший, ногами заболтал, захрипел и не умирает.
Минуту хрипит, другую, третью хрипит и все громче да громче, будто душа застряла у него в глотке и ни сюда, ни туда. Начальство уши зажало, поп отвернулся и рукой кресты на себе путляет. Начальник к Цугаю кинулся:
– Веревку, мерзавец, забыл намылить! Дергай его ва ноги!
– Мылил, уж вот как мылил.
Руки у Цугая пьяные. Поймал он ими лешего за ноги и дерг, дерг. А тот все болтает туловищем и руками и уже не хрипит, а хохочет. Дружки подхохатывают, а из тюрьмы как грянет:
– Да хоть добейте его, пауки! Не мучайте!
Обернулось начальство, - верх тюрьмы уже облит зарей, в окнах арестанты, глаза у них страшные, изо ртов паром валит злоба. Начальник кулаками им:
– С окон марш! Перрестреляю!
– да к помощнику прокурора: придется, мол, прекратить.