Чтение онлайн

Появившись на наблюдательном пункте командира батальона, я рассказал, что не рассмотрел ничего с колокольни, и попросил указать, куда дать залп, объяснив ему, что за две минуты мы выпустим на немецкие позиции 144 снаряда. Командир батальона указал на карте, куда дать залп, я подготовил данные — и дивизион дал залп, свой первый залп с машин. Со скрежетом и воем, свистя и шипя, понеслись на головы врага стокилограммовые «андрюши», а дивизион снялся с огневых позиций и направился к новому месту назначения. Позже, под Веной, я встретился с командиром стрелкового батальона, что поддержал залпом дивизиона, и он сказал мне, что после нашего залпа наступал 30 километров, не встречая сопротивления немцев.

Дивизион переместился на главное направление наступления фронта — на Вену. Под Веной в лесу сосредоточились три дивизиона бригады, и теперь сам командир бригады ставил нам задачи на поддержку огнем наступающей пехоты. Только я надумал немного соснуть — звонок от комбрига. Он спросил, где находится дивизион, который был впереди, я доложил, но он приказал мне лично разведать обстановку и прокатиться по шоссе, идущему параллельно расположению дивизиона и перпендикулярно основному направлению наступления на Вену. Полагаю, что комбригу очень хотелось избавиться от меня, и он надеялся, что со мной, может, что и случится в этой поездке вблизи противника. Он знал, что я выеду на ненадежной машине и никакую охрану с собой не возьму. Такой разведки мне, как командиру тяжелого гвардейского минометного дивизиона, не требовалось: если там немцы, то в бой дивизион без пехоты не пойдет, а если их нет, то задачу на занятие новых позиций укажет мне тот начальник артиллерии, которому я оперативно подчинен. Тем не менее я доложил комбригу, что сейчас выеду. Ларичева не было, он был отпущен добывать мне легковую машину, и шофером был рядовой Рубцов с русым чубом на лбу, как казак. Спрашиваю Рубцова: «Ну как твоя машина, исправна?» А он отвечает: «А куда ехать?» Бойцы, услышав такой ответ, громко засмеялись: «Товарищ майор, его машина заводится только тогда, когда ехать неопасно». Говорю Рубцову: «Поедем на разведку, вон впереди шоссе, вот и пронесемся по нему с ветерком, могут и обстрелять». Преодолевая страх быть обстрелянным, Рубцов сел в машину, и мы поехали. До шоссе было 3–4 километра. Мы с дороги свернули на шоссе и понеслись с большой скоростью. Тихо, никаких выстрелов: здесь нет ни немцев, ни наших солдат. Мы промчались до следующего поворота и скоро вернулись в дивизион. Позвонив, я доложил комбригу, что приказ выполнил, в ответ услышал «хорошо» — и все.

Ночь мы провели, не меняя свои позиции, а утром получили приказ на перемещение к Вене; до ее окраин оставалось несколько километров. Впереди на шоссе образовалась пробка, и мы остановились, оказалось, что впереди над шоссе был железнодорожный мост и его наши штурмовики обрушили; теперь саперы и пехотинцы разбирали завал. На пути к этому мосту стояли эшелоны товарных вагонов с награбленным немцами имуществом. Трофейщики, да и не только они, осматривали содержимое вагонов и искали то, что требовалось для боя, но в вагонах было полно дорогой мягкой мебели, которая не была нужна на войне. Пока расчищали завал на дороге, мы заглянули в город. Его подвергли бомбежке наши штурмовики, и всюду были видны следы их работы: разрушенные здания, убитые на улицах. Смотреть на такую картину было тяжело, и мы вернулись обратно к шоссе. Как только расчистили проезд, все машины двинулись к Вене. По Вене дали первые залпы, и нам навстречу потянулись вереницы женщин и девушек с узелками, чемоданами и мешочками за спиной. Это были угнанные в немецкое рабство наши советские люди. Радостные, они шли и шли в тылы наших наступающих войск.

В наступление на Вену включился и наш дивизион. В ожидании получения боевой задачи для наблюдения за полем боя я облюбовал в деревне двухэтажный дом, куда подвели связь от штаба и батарей. Связисты дивизиона работали всегда очень четко, обеспечивая надежную связь: кроме телефонной, имелась еще и радиосвязь. Командир взвода управления доложил, что левый фланг дивизиона открыт. Я послал его к пехотному командиру с просьбой прикрыть наш дивизион слева, комвзвода скоро возвратился и доложил, что командир батальона выслал для прикрытия нашего фланга отделение автоматчиков под командованием ефрейтора. Как изменилось положение воюющих сторон! В 1941 году такой заслон на фланг был бы недостаточен; немцы были не те, да и наши бойцы не имели еще боевого опыта и были вооружены слабее немцев. А теперь отделение наших бойцов могло стать надежным прикрытием фланга дивизиона гвардейских минометов, и я нисколько не беспокоился о том, что немцы могут напасть на наш дивизион. Да и немцам было теперь не до этого — им надо было спасаться от наступавшей лавины советских войск. К тому же мы были хорошо вооружены: имели автоматы, гранаты и ручные пулеметы, а насчитывающий 200 человек личный состав дивизиона был надежным, опытным, испытанным в боях. Большинство бойцов были с Дальнего Востока и служили в армии уже по седьмому году — это были крепкие, сильные, не знавшие усталости люди. Было и несколько человек из тех, что я в феврале отобрал в запасном полку — все бывалые воины.

На каждой боевой машине по расчету было девять бойцов с командиром машины и шофером. Фактически же на отдельных машинах находилось лишь по шесть человек, но боеспособность не снижалась, боевые задачи выполнялись четко. Главная тяжесть для расчетов возникала при заряжении установки: надо было вставить в гнезда пакета 12 мин по 100 килограммов. [55] Мой ординарец Ахмет был очень сильным и всегда помогал расчетам машин заряжать установку: ему на спину клали снаряд в упаковке, который потом заталкивали в гнездо пакета. Через несколько минут машина снова была готова к бою.

Чтобы гарантировать тайну конструкции гвардейских минометов, на каждой машине имелся запас взрывчатки для уничтожения машины в случае неизбежного захвата ее противником. Но от этого запаса взрывчатки имелась серьезная опасность: в случае попадания снаряда взрывчатка могла взорваться. Приняв 12 боевых машин, я приказал выбросить взрывчатку и предупредил командиров батарей и боевых машин, что в случае неизбежности уничтожения машины ее надо поджечь, а для этого иметь на машинах канистру с бензином. На каждой машине мы имели по нескольку канистр: одну с маслом, а другие с бензином. Наш бензовоз был на автомобиле ЗИС и не поспевал за более быстроходными боевыми машинами. И вот теперь, при открытом слева фланге, я предупредил командиров батарей о необходимости повышения бдительности и тщательного личного наблюдения за противником.

Сильно захотелось есть, мы не ели со вчерашнего дня. Кухня отстала, да и раньше мы питались чаще всухомятку. У бойцов всегда были в запасе хорошие продукты: колбаса, окороки, которыми их снабжали мадьяры, да и хорошее вино было в канистрах, поэтому по кухне они не скучали. А у нас с Ахметом ничего под рукой не было, и он ушел на поиски съестного. Об этом узнали бойцы из взвода управления, и вот заходит ко мне связист: в одной руке гусь, а в другой эсэсовский серый с белыми кантами костюм. «Вот, товарищ майор, костюм вам, а гуся пусть Ахмет зажарит». Ну что за люди? Как будто у Ахмета готовая плита с собой! Я спросил, где он взял гуся, и связист ответил, что гуся машиной придавили, а он подобрал. Связисту я сказал, чтобы он отнес гуся своим, связистам: они смогут его ощипать и поджарить или сварить. Развернул костюм: френч с аксельбантами, а в его кармане повязка со свастикой: я открыл окно и выбросил этот костюм. Вернулся Ахмет с горячей кашей, которую он раздобыл у пехотинцев. Хороша была пшенная кашка! Только мы закончили завтракать, как получили новую задачу — переместиться к окраине Вены: началось наступление. Мы находились на шоссе, ведущем в город. Дивизион расположился вправо от шоссе, в низинке, а влево местность была возвышенной и вдалеке виднелись горы. НП я выбрал на четвертом этаже дома и забрался туда с разведчиками и с рацией. Передо мной был план города с указанием главных сооружений, и я сличал этот план с обзором города. Недолго мне пришлось заниматься этим: разведчик доложил: «Товарищ майор, пожар в доме!» Мы свернули свой НП и с приборами начали спускаться вниз. Здесь, на первом этаже, бушевал пожар, и языки пламени прорвались на лестничную клетку; было и жарко и душно от дыма. Прорвавшись сквозь дым на улицу, мы ушли в низинку к боевым машинам. Вот комбриг вызвал меня к телефону и справляется, где я нахожусь. Я объясняю свое расположение, и комбриг говорит, что тут проходит автострада, пересекающая дорогу. Отвечаю: «На карте она есть, а в действительности ее нет», — а он твердит, что я не могу в карте разобраться. Тогда я отвечаю: «Приезжайте и сами убедитесь» — ив ответ слышу: «Приеду и покажу, как надо разбираться в карте!»

Слева от шоссе на Вену, в предгорьях Альп, находились немецкие зенитные орудия: обнаружив нас, они изредка вели обстрел наших позиций. Снаряды ударялись в шоссе и рикошетили, пролетая над нами. В возвышенной части, идущей от низинки к Вене, нашли цементное сооружение вроде кладовки, здесь и обосновался штаб дивизиона. По шоссе в город двинулись мотоциклисты и стрелковые части, а когда на шоссе появились наши Т-34, немецкие зенитчики начали обстрел. Машины и люди дивизиона укрывались за насыпью шоссе, снаряды в наше расположение не попадали, падали лишь отдельные осколки, но наши бойцы вели себя спокойно. И вот в расположение дивизиона приехал командир бригады полковник Лупанов. На шоссе он вышел из машины и начал искать автостраду, которая значилась на наших планах Вены, нанесенная на них красной расцветкой. Лупанов признал, что действительно автострады нет, — ошибка на картах. Эта ошибка в боевой деятельности могла обернуться тяжело для наших войск!

Затем Лупанов обратился ко мне: «Ну, майор, какие у тебя трофеи? Ты первым вступил в Вену». Докладываю ему: «Товарищ полковник, в Вену я еще не вступил и никаких трофеев не имею, а здесь могут убить — немцы стреляют слева и хорошо видят нас». Этого было достаточно, чтобы Лупанов, проворно сев в машину, уехал от нас. Так прошел первый день боев за Вену. Ночью я получил задачу — вести методический огонь одной машиной по арсеналу. Мы подготовили данные, и боевая машина ушла из лощины на боевую позицию влево от шоссе на Вену. На изрытом снарядами поле машина остановилась. Командир машины был предупрежден — выстрелы давать с интервалом в пять минут. С НП мы наблюдали за этой стрельбой. Но впервые стреляющий с машины лейтенант не выдержал интервала в темпе стрельбы, и снаряды летели один за другим. Темной ночью впечатление от полета снарядов было очень сильное: набирая высоту и скорость, со свистом и сильным шипением, с огненным хвостом снаряд летел к цели, снижался круто и взрывался, оставляя большую огненную вспышку. Когда машина вернулась, я пожурил лейтенанта за нарушение темпа в стрельбе. Он ничего в оправдание сказать не мог, но никто из старших начальников претензий нам не предъявил.

Рано утром меня к телефону вызвал генерал Вознюк и приказал дать залп всем дивизионом через пять минут и назвал цель: «Чтобы через пять минут все было готово, понял? Ты знаешь, кто у меня на НП?» Я догадывался, что там маршал Толбухин, и Вознюк решил блеснуть своей оперативностью, но забыл или не знал, что для открытия огня по инструкции положено на подготовку не менее 10 минут с учетом перемещения на огневые позиции. Я ответил генералу, что залп будет дан позже чем через пять минут, а он сердито буркнул мне в ответ: «Дать залп через пять минут». Я ответил: «Слушаюсь, сейчас дам залп». Начальник штаба слышал наш разговор и успел быстро подготовить данные, а я скомандовал «По машинам!», стал на крыло первой машины и повел дивизион на боевые позиции, откуда ночью уже вела огонь та единственная машина. Дивизион выстроился в шеренгу, машины, заняв боевой порядок, изготовились к стрельбе. На последней машине на подножке кабины приехал Ахмет. Командиры машин быстро и четко выполнили наводку на цель и доложили о готовности к открытию огня, после чего я немедленно подал команду «Огонь!». Все лишние бойцы с машин ушли, остались только командиры машин и шофера — все в кабинах. Выпуск снарядов осуществлялся через пульт управления: оборот — и один снаряд улетает на цель из гнезда пакета. Мы с Ахметом стояли сзади машин, но сильная отдача газов из сопел снарядов поднимала в воздух мелкие камни и сильную пыль. Стоять тут было опасно, и мы спрятались в воронку от снаряда. Ахмет прихватил валявшуюся граммофонную трубу, укрыл наши головы от летящих камней и комьев земли, — и мы сидим, терпим. Подняв повыше голову, я выглянул и обомлел от увиденного: через кабину машины свалилась головная часть снаряда, а в ней почти 30 килограммов тола. Жду: вот сейчас рванет, и полетят наши боевые машины разорванными на части! Но ничего, тихо, снаряд улетел без головной части. Стрельба закончилась, машины уходят снова в укрытие, а мы с Ахметом подошли к валявшейся головной части снаряда: она упала на мягкую почву не взрывателем, а боковой частью, и не взорвалась. Я приказал арттехнику внимательно осмотреть эту головную часть, он осмотрел, вывернул взрыватель и закопал неразорвавшуюся головную часть в землю. Потом доложил, что отрыв головной части от цилиндрической произошел потому, что первая была плохо навернута на вторую часть снаряда на заводе. После этого, как правило, солдаты проверяли соединение частей снаряда до зарядки в пакет направляющих и до отказа навертывали головную часть на цилиндр.

Дав залп, я ожидал от Вознюка новой задачи, но через некоторое время он позвонил и поблагодарил за четкое выполнение задачи. К вечеру дивизион вступил в город и переключился на помощь пехоте в уличных боях. Уже в темноте мы проехали в район вокзала, где еще шли бои. Прилежащие к вокзалу дома горели, а пехота вела бой на подступах к Дунайскому каналу. Машины упрятали в подъездные арки многоэтажных домов, все батареи соединили кольцевой линией связи, штаб разместили в большом доме. Для освещения комнаты наши разведчики раздобыли где-то толстую свечу толщиной в руку; сидим в ожидании получения боевой задачи. Так, в ожидании, мы провели ночь. Утром разведчики доложили, что обнаружили три легковые машины. Оставив начальника штаба за себя, я на «фордике» уехал посмотреть эти машины. В гараже стояли «Опель-Капитан», «Штеер» и «ДКВ», командир нашей летучки уже был занят тем, что приводил машины в рабочее состояние. Завести удалось две машины, а «ДКВ» не заводилась, она работала на топливе низкого качества — смеси бензина с маслом. Шоферы уехали в расположение дивизиона на двух машинах, а я на «фордике» ехал следом. Но тут нас остановила группа бойцов во главе с офицером и потребовала выйти из машины. Я доложил старшему команды, что являюсь командиром гвардейского минометного дивизиона и еду к боевым машинам. А мне в ответ: «А как вы оказались среди войск 2-го Украинского фронта?» Это удивило меня: откуда здесь взялись части этого фронта? Позже от оперативников ГМЧ я узнал, что шло негласное соревнование между командующими 2-м и 3-м Украинскими фронтами маршалами Малиновским и Толбухиным: кто возьмет Вену, кому Сталин в приказе определит решающую роль в этой операции. Говорили, что Толбухин переживал, раздумывая над тем, как будет сформулирован приказ. Приказ был сформулирован правильно, в пользу Толбухина, — ведlb именно его войска при содействии войск Малиновского взяли Вену. И вот это соревнование происходило в центре Вены, куда пробрались специальные отряды Малиновского, претендовавшие на первенство в овладении Веной. Меня задержали и отвели в сторону, а машину мастер летучки сержант Труш заглушил, и представители 2-го Украинского фронта не смогли ее завести. Число наших задержанных офицеров увеличилось. Я не мог ждать, когда разберутся со мной и отпустят, надо было быть в дивизионе. На мне была шинель, я снял ее, положил на руку и не торопясь пошел к выходу от задержанных к стоявшим в охранении солдатам; прошел мимо них и иду мимо своей машины. Труш кивнул мне головой, и его машина, рванув с места, ушла. Никто догонять ее не стал — слишком увлеклись трофейщики Малиновского. Я прошел еще немного и за углом увидел свою машину, сел и уехал в расположение дивизиона. Все это произошло в километре от наших войск, еще ведущих бой. На мою отлучку из дивизиона ушло часа два, но за это время дивизиону задач не ставили.