Чтение онлайн

О своей любви майор в эти дни не заговаривал с Таней. Но на рассвете, когда Таня пришла на наблюдательный пункт, он отозвал ее в траншею, чтобы никто не слышал их разговора, и сказал:

— Положение, Таня, тревожное. Немцы собрали все силы с Таманского полуострова, чтобы сбросить нас в море. Бои будут тяжелые, и кто знает…

Не договорив, он замолк и нахмурил брови. Затем взял ее за руку и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Прошу тебя — не сердись и не думай обо мне плохо в эти дни. Мы солдаты и должны быть дружными, чтобы устоять. Я готов сделать для тебя все, понимаешь — все.

Голос его звучал взволнованно и искренне, и Таня сердцем поняла, что этот сильный и вспыльчивый человек любит ее по-настоящему, и ей стало жалко его. Но что отвечать ему? Она растерянно молчала, наклонив голову и прижимая к себе винтовку.

— Вот и все, что я хотел сказать, — с легким вздохом выговорил майор, выпуская ее руку.

Труфанов хотел бы еще посоветовать ей совсем не выходить в эти дни из землянки, но он так и не обмолвился об этом, понимая, что оскорбил бы ее таким предложением. Он отлично понял характер Тани.

— Мы будем друзьями, — выговорила наконец Таня, краснея, чувствуя, что говорит не те слова.

— Спасибо.

И неожиданно для нее он поцеловал ее правую руку и, быстро повернувшись, пошел по траншее.

Некоторое время Таня стояла оцепеневшей и смущенной. Еще никто, кроме Виктора, не целовал ей руку. Как к этому отнестись? Ей хотелось обидеться на майора, но помимо воли почему-то стало приятно, и она призналась себе, что разрешила бы ему поцеловать руку еще раз.

«Ой, какая я ветреная», — выругала она себя минуту спустя.

Видя, что уже становится светло, Таня торопливо пошла к ячейке, в которой ей было приказано залечь.

Вскоре лучи солнца озарили вершину горы Колдун, а вслед за ними всплыло веселое солнце. Заблестели посеребренные росой молодые нежные листья на деревьях и кустарниках.

Замаскировав свою ячейку ветками кустарника, Таня уселась поудобнее и осмотрелась.

Внизу, метрах в пятидесяти, виднелись окопы. Сверху были видны пулеметные гнезда, ячейки, наблюдатели, стоящие в них. По окопам сновали солдаты с котелками — раздавали завтрак. Метрах в ста от нашей передовой, у самого подножия горы, темнели вражеские окопы. Они казались вымершими, ни одного звука не доносилось оттуда.

Левее лежала лощина, через которую проходила глубокая балка. Там был стык бригад. Оборону там держал батальон капитана Березского. На небольшой высоте находился наблюдательный пункт артиллерийского дивизиона, которым командовал капитан Гогушкин. Сейчас в лощине лежал туман. Солнечные лучи гнали его в балку, и он на глазах таял.

Кругом стояла удивительная тишина, которую нарушало лишь птичье щебетанье. Невдалеке от ячейки, в которой лежала Таня, росла дикая яблоня. Она уже зазеленела и начала распускать бело-розовые лепестки. На стволе яблони была заметна борозда, сделанная осколком. В ветвях порхала и весело насвистывала какая-то птичка. Таня присмотрелась и узнала синицу. «Почему птицы не улетают отсюда, тут же днем и ночью грохочут пушки?» — задумалась она.

Гора Колдун выглядела нарядной в весеннем зеленом уборе. Трава и листья скрыли воронки, покореженные стволы деревьев, искромсанные кустарники. Утреннее солнце золотило вершину, а над ней голубело бездонное небо, по которому плавали мелкие перистые облака.

Таня залюбовалась яркими утренними красками, испытывая радостное изумление. Как красиво кругом! Тане хотелось подбежать к яблоне и обнять ее, нарядную и нежную.

Неожиданно за горой раздался гул летящих самолетов. Этот гул вернул Таню к действительности. Она вздохнула и подняла голову. Но самолетов не увидела. Они летели над морем, а Колдун закрывал его. Вскоре где-то далеко раздались гулкие, мощные взрывы бомб. А через час сотни фашистских стервятников появились над Малой землей.

Таня легла на дно ячейки, закрыв голову руками, и замерла. Бомбы рвались густо, взрывы сливались в сплошной грохот, от которого болели барабанные перепонки. Одновременно десятки вражеских батарей обрушили на десантников тысячи снарядов и мин. От взрывов дрожала земля.

Огненный смерч разворачивал и засыпал блиндажи, стрелковые ячейки, траншеи. По земле стлался удушливый дым. В воздухе висела пыль, сквозь которую тускло просвечивало ставшее неживым солнце.

Оглушенные и полузасыпанные десантники лежали в щелях, в окопах, прятались в складках местности. Казалось, что шквал огня уничтожил, убил все живое, но как только затихал грохот и вражеская пехота бросалась в атаку, десантники выскакивали из своих укрытий и с яростью бросались в рукопашный бой. Несмотря на смертельную усталость, они дрались с ожесточением, вкладывая в каждый удар штыком, в каждый бросок гранаты, в каждый выстрел все силы, всю свою ненависть.

Десантники знали, что отступать им некуда, позади море, позор и смерть.

В первый день боев Таня расстреляла более ста патронов. Но подсчитать, сколько убила фашистов, не могла, ибо падало их много, но от чьей пули они падали, было невозможно узнать. Да и недосуг было считать, успевай только стрелять.

Дважды на переднем крае завязывались рукопашные схватки. Затаив дыхание, ждала Таня их исхода. Стоит только гитлеровцам прорваться через первую линию обороны, как они окажутся около наблюдательного пункта командира батальона. Здесь, на второй линии, наших совсем мало, вместе со снайперами не более полутора десятка человек. Рукопашного боя Таня боялась. Куда ей, маленькой и хрупкой, орудовать штыком и кинжалом. Любой немец собьет ее ударом кулака. Но она заставляла себя лежать в ячейке, подавляя желание вскочить и побежать на НП, где было безопаснее.

Однако ни одному гитлеровцу так и не удалось прорваться через первую линию обороны.

Когда стемнело, Таня покинула ячейку и пришла на наблюдательный пункт. Сюда собрались еще три снайпера. При виде Тани у командира батальона радостно блеснули глаза, но он, как и вчера, не заговорил с ней. Он был весь какой-то взвинченный, ерошил волосы на голове, говорил громко и отрывисто.

— Полбатальона за день! С ума сойти. Однако дали им! Будут помнить, сволочи! Повара ко мне! Почему ужин не несут в роты? Я ему, бездельнику, голову оторву! Адъютант, пойдешь в первую роту! Я иду во вторую! За ночь наладить оборону!..

Щека у него дергалась, глаза сверкали. Тане стало неприятно смотреть на него, и она вышла из блиндажа.

По траншее проносили раненых и убитых. Слышались стоны и ругань. В небе гудели вражеские ночные бомбардировщики. То там, то тут рвались снаряды и мины, взлетали вверх ракеты.

На наблюдательный пункт принесли обед и воду. Все ели торопливо и жадно, а после обеда помногу пили воду и курили. Пообедав вместе со снайперами, Таня набрала воду во флягу и пошла в «лисью нору», вырытую в траншее. Прошлую ночь она спала в ней. Уснула сразу, как тяжело поработавший человек, и ни ночные бомбардировщики, ни близкие разрывы снарядов не смогли разбудить ее. На рассвете, наскоро позавтракав, она опять проскользнула в свою ячейку.

Под утро на какое-то время на передовой наступила тишина.

Видимо, у немцев начался завтрак. Таня вынула из кармана гранаты, положила их в выемку и стала собирать сучья, чтобы замаскировать ячейку. Она считала, что гитлеровцы опять возобновят наступление на Колдун, и с тревогой думала о том, сможет ли батальон выстоять сегодня.

Стало совсем светло, а гитлеровцы продолжали молчать.

«Неужели выдохлись?» — с радостным удивлением думала Таня.

Она выглянула из ячейки. Ее взгляд остановился на яблоне. Та стояла голая, со сбитыми ветками. На ее стволе белели свежие рубцы, сделанные осколками. Вид у нее был грустный, и Тане показалось, что яблонька дрожит. «Бедненькая, как изуродовали тебя», — с горечью подумала девушка.