Чтение онлайн

Он не успел закончить, как раздался грохот доброго десятка орудий. Это наша артиллерия начала обстрел лощины. Таня сжала руку Рубашкина.

— Началось, — сдавленным голосом произнесла она.

Артиллерийский и минометный обстрел длился всего несколько минут. У артиллеристов боеприпасы были на исходе, а подвоз их в эти ночи почти прекратился в связи с тем, что немецкие подводные лодки и катера блокировали берега Малой земли.

Как только прекратился обстрел, со всех сторон в лощине послышался треск автоматов, хлопки рвущихся гранат.

Не выпуская руку Рубашкина, Таня смотрела туда, где шел невидимый ночной бой, от исхода которого зависело будущее Малой земли.

Они оба молчали, лишь изредка Рубашкин тихо замечал:

— Наши жмут… По звукам чувствую…

Вверху послышался гул ночного бомбардировщика, и вскоре над Малой землей повисли на парашютах несколько ракет, освещая все кругом. А через несколько секунд с самолета посыпались мелкие бомбы. Летчики их бросали не в цель, а на «счастливого», как шутили десантники.

Бой в лощине продолжался. Гитлеровцы открыли артиллерийский огонь. Снаряды рвались на переднем крае обороны батальона Березского. Таня сделала из этого вывод, что наши восстановили положение и опять занимают прежние позиции.

Час спустя на НП прибежал связной от Труфанова, который подтвердил предположение Тани. А еще час спустя на НП появился сам командир батальона, усталый, но радостно возбужденный.

Стараясь не попадаться ему на глаза, Таня пошла по траншее в свою «лисью нору».

На другой день гитлеровцы возобновили атаки на батальон Березского. Лощина опять подверглась сильной бомбежке с воздуха, артиллерийскому обстрелу. Опять начались атаки. Но в этот день не было у гитлеровцев такого натиска, как вчера. Это чувствовалось по всему. В атаку солдаты шли лениво, часто залегали, бестолково стреляли в разные стороны. До рукопашных схваток дело не доходило.

Во второй половине дня Таня, не спавшая почти всю ночь, задремала в своей ячейке. Проснулась она от близкого разрыва мины и в недоумении приподнялась, не понимая еще, где находится. И в этот момент раздался второй взрыв. Сильный удар в левое плечо сбил девушку с ног. Поднявшись, Таня ощутила острую боль в плече, рука бессильно повисла, как неживая, пальцы перестали сжиматься.

«Ой, руку отбило», — испугалась Таня и заплакала не столько от боли, сколько от страха остаться без руки.

Рукав бушлата быстро пропитался кровью. Снять ватный бушлат одной рукой Таня не смогла. Каждое движение причиняло боль. Несколько минут она сидела на дне ячейки и беззвучно плакала, не зная, что делать. Оставлять рану неперевязанной до вечера нельзя, но и ползти сейчас на НП на виду у противника рискованно.

«Поползу», — решила девушка. Выбравшись из ячейки, она поползла к траншее, работая правой рукой. Так ползти было тяжело. Винтовка мешала двигаться, но Таня не хотела ее бросать. Каждое движение отдавалось острой болью в раненой руке. Стиснув зубы, она медленно двигалась вперед.

На пути попалась воронка от снаряда. Пытаясь обогнуть ее, Таня неудачно повернулась и прижалась к развороченным камням левым плечом. От сильной боли у нее потемнело в глазах. Крикнув, Таня потеряла сознание.

Очнулась она в траншее на руках у Труфанова: комбат нес ее к батальонному санитарному пункту.

На седьмые сутки, потеряв до десяти тысяч своих солдат и офицеров, тридцать самолетов, пятнадцать танков, гитлеровцы прекратили наступательные действия.

И сразу стало непривычно тихо. Пыль осела, и десантники увидели ласковое по-весеннему солнце, голубеющее море. Вверх взмыли жаворонки и огласили небо ликующей песней. Это было удивительно. Где они прятались все эти дни и почему не улетели туда где зеленеет трава и цветут цветы? Неужели у этих пташек есть чувство привязанности к родным местам?

— Глянь-ка! Это — да! — указывая на них, с восхищением воскликнул Гучков.

Гриднев, поправляя рукой усы, с каким-то радостным недоумением произнес:

— Вот ведь какая жизнь…

Впервые за эти дни разведчики собрались около своих блиндажей. Немцы не бомбили участок, занимаемый ротой, и даже не обстреливали. Только одна шальная бомба угодила в разрушенное здание, под которым были вырыты блиндажи. От взрыва один блиндаж завалился, похоронив двух разведчиков. Бомба предназначалась батарее моряков из потаповской бригады, которая находилась в полутораста метрах от разведчиков. Немцам она была отлично видна. Они обрушивали на нее огонь нескольких батарей, чтобы заставить замолчать. Их самолеты сбросили на батарейцев не один десяток бомб. Но батарея жила и продолжала стрелять, вызывая ярость у врага. Многие бомбы и снаряды, предназначенные батарейцам, падали близко от разведчиков. Глушецкий еще раз строго запретил им вылезать из щелей без его приказания. Так они и сидели в них пять суток. Каждый вырыл себе «лисью нору» и вылезал из нее только по вызову командира. Все эти дни разведчиков никуда не посылали. Командир бригады держал их в своем резерве. Они имели задачу занять оборону у дороги над лощиной между лагерем и Станичкой в случае прорыва обороны. Но до этого не дошло. Несмотря на то, что разведчики не принимали активного участия в боях, у них оказалось двое убитых и четверо раненых.

Сейчас все радовались наступившей тишине. Многие признались, что у них до сих пор гудит в голове. У некоторых был довольно-таки ошалелый вид. У Байсарова лицо словно окаменело. Говорил он невпопад и почти не открывая рот. Лейтенант Крошка все время потягивался и был неестественно возбужден. Зато Семененко помрачнел и ни с кем не хотел разговаривать. Он только пыхтел, сердито ворочая глазами и сжимая пудовые кулаки. Внешне спокоен был Гриднев. Он щурил глаза в легкой усмешке, победно расправляя свои пышные усы, и повторял:

— Дали прикурить, дали. И они нам, и мы им…

А Логунов, злорадно посмеиваясь, вопрошал:

— А что теперь Гитлер сделает с генералом, который дал клятву и подписал ее собственной кровью?

Глушецкий смотрел на разведчиков и думал: «Неужели мы выдержали?» В эти дни у него не раз появлялась мысль о том, что может повториться то же, что и на мысе Херсонес. Опять они окажутся под отвесными скалами на берегу моря и будут ждать, когда ночью придут корабли и заберут их. От таких мыслей он мрачнел и давал клятву, что не сделает ни шага к берегу, будет драться насмерть.

В полдень неожиданно опять начался сильный обстрел. Гитлеровцы стали наступать в Станичке и на кладбище. Две их атаки были отбиты. Во время третьей атаки на одном участке, занимаемом батальоном капитана Ромашова, гитлеровцы забрали полуразрушенное каменное здание, которое именовалось на карте детяслями. После третьей атаки наступило затишье.

Находившийся на своем наблюдательном пункте полковник Громов стал ругаться, посылая проклятия по адресу Ромашова, которого почему-то недолюбливал.

«Достанется же мне от генерала за этот дом», — с раздражением думал он, ероша бороду.

Громов не ошибся. Генерал Гречкин вызвал его.

Сердито постукивая карандашом по карте и не глядя на полковника, генерал заговорил:

— Черт знает что такое! Мы говорим, что метра Малой земли не отдадим врагу, а вы целый дом отдали. Да понимаете ли вы, — повысил он голос, — что такое метр земли на берегу моря?

Полковник насупил густые брови и стоял неподвижно, высокий и прямой. Что он мог сказать генералу? Что в его батальонах после пятидневных боев осталось совсем мало бойцов и чудом можно назвать то, что гитлеровцы до сих пор не прорвали оборону на участке бригады? Но генерал прекрасно знает все это. И полковник молчал.