Чтение онлайн

Уормолд быстро сообразил:

– Ее муж слепой.

– Опять некрасиво. Совсем некрасиво.

– Стукнуть его еще разок? – спросил один из полицейских.

– Погоди. Я сначала его допрошу. Вы давно знакомы с этой женщиной, Эммой Гассельбахер?

– Неделю.

– Неделю? Все, что вы говорите, очень некрасиво. Вы протестант и распутник. Как вы познакомились с этой женщиной?

– Нас познакомил капитан Сегура.

Рука сержанта, державшая открытку, застыла в воздухе. Уормолд услышал, как у него за спиной крякнул полицейский. Все долго молчали.

– Капитан Сегура?

– Да.

– Вы знаете капитана Сегуру?

– Это приятель моей дочери.

– А, так у вас есть дочь. Вы женаты. Это некр... – начал было он снова, но его прервал один из полицейских:

– Он знаком с капитаном Сегурой.

– Почем я знаю, что вы не врете?

– Позвоните ему и проверьте.

– Пройдет несколько часов, прежде чем я дозвонюсь до Гаваны.

– Ночью мне из Сантьяго все равно не уехать. Я подожду в гостинице.

– Или в одной из камер здесь, в участке.

– Не думаю, чтобы капитану Сегуре это очень понравилось.

Сержант задумался уже всерьез, продолжая одновременно разглядывать содержимое бумажника. Потом он приказал одному из полицейских проводить Уормолда в гостиницу и посмотреть его паспорт (сержант явно рассчитывал спасти таким путем свой престиж). Они дошли до гостиницы в неловком молчании, и только в постели Уормолд вспомнил, что открытка к доктору Гассельбахеру так и осталась на столе у сержанта. Он не придал этому никакого значения – утром пошлет другую. Как поздно человек начинает постигать все хитросплетения жизни, где иногда даже открытка может сыграть важную роль, и понимать, что нет такой мелочи, которой можно было бы пренебречь. Через три дня Уормолд сел в автобус и поехал назад в Санта-Клару; его «хилмен» был готов, и он добрался до Гаваны без всяких приключений.

Приехав в Гавану под вечер, он нашел пачку телеграмм. Ждала его и записка от Милли: «Что это ты выкинул? Сам знаешь кто (он этого не знал) ведет себя крайне настойчиво, хотя и вполне прилично, – ты не думай. Доктор Гассельбахер срочно хочет с тобой поговорить. Целую.

P.S. Ушла кататься верхом в Загородный клуб. Серафину снимали фотокорреспонденты. Как, по-твоему, это слава?»

Доктор Гассельбахер мог подождать. Но две телеграммы были срочные.

«Номер 2 от 5 марта начинается абзац А проверка Гассельбахера дала сомнительные результаты точка будьте крайне осторожны при встречах с ним сведите их к минимуму конец».

Винсента К. Паркмена отклоняли безоговорочно. «Контакта с ним не устанавливать повторяю не устанавливать точка есть подозрения он уже завербован американской разведкой».

Следующая телеграмма – номер 1 от 4 марта – звучала сухо: «Прошу в дальнейшем согласно инструкции в каждой телеграмме касаться только одного вопроса».

Тон телеграммы номер 1 от 5 марта был более ободряющим: «Профессор Санчес и инженер Сифуэнтес проверены точка можете вербовать точка считаем люди с таким положением в обществе потребуют только оплаты непредвиденных расходов».

Когда он прочел последнюю телеграмму, у него совсем отлегло от сердца: «Нижеследующее от А.О. вербовка 59200/5/1 утверждена но просим учесть намеченное вознаграждение ниже установленного европейского тарифа следует поднять до 25 повторяем 25 песо в месяц конец».

А в это время Лопес кричал ему снизу:

– Вас спрашивает доктор Гассельбахер.

– Скажи, что я занят. Я позвоню ему попозже.

– Он просит подойти сейчас же. И голос у него странный.

Уормолд спустился вниз, к телефону. Едва взяв трубку, он услышал взволнованный и какой-то постаревший голос. Раньше он никогда не замечал, что доктор Гассельбахер – старик.

– Прошу вас, мистер Уормолд...

– Слушаю! Что с вами?

– Очень вас прошу, придите ко мне сейчас же. У меня неприятности.

– Где вы?

– Дома.

– А что случилось, Гассельбахер?

– Не могу сказать по телефону.

– Вы заболели?.. Ушиблись?..

– Ах, если бы дело было только в этом! – сказал Гассельбахер. – Прошу вас, придите.

За все годы их знакомства Уормолд ни разу не был у Гассельбахера дома. Они встречались в «Чудо-баре», а в день рождения Милли – в каком-нибудь ресторане; лишь однажды, когда у Уормолда был сильный жар, доктор Гассельбахер заглянул к нему на улицу Лампарилья. Был еще такой случай: как-то раз на скамейке бульвара Уормолд сидел с Гассельбахером и плакал, рассказывая о том, что мать Милли сегодня утром улетела в Майами. Дружба была прочной потому, что они держались на расстоянии; неразлучная дружба быстрее приходит к концу. Сейчас ему даже пришлось спросить у Гассельбахера его адрес.

– Разве вы не знаете? – с удивлением спросил тот.

– Нет.

– Пожалуйста, приходите поскорее, – сказал Гассельбахер, – мне так тяжело одному.

Но в этот вечерний час торопиться было невозможно. В Обиспо образовалась пробка, и только через полчаса Уормолд добрался до ничем не примечательного двенадцатиэтажного дома из белесого камня, где жил Гассельбахер. Двадцать лет назад это было ультрасовременное здание, но теперь его переросли и затмили стальные небоскребы западных кварталов. Дом этот строился во времена мебели из металлических трубок, и первое, что увидел Уормолд, когда его впустил доктор Гассельбахер, был стул из металлических трубок. Ему бросилась в глаза старая литография, изображавшая какой-то замок на Рейне.

Доктор Гассельбахер постарел, как и его голос. И дело было не в цвете лица или волос. Его морщинистая красноватая кожа так же не могла измениться, как кожа черепахи, и ничто уже не в силах было побелить его волосы больше, чем это сделали годы. Выражение лица – вот что изменилось; растоптано было его отношение к жизни: доктор Гассельбахер перестал быть оптимистом.

– Как хорошо, что вы пришли, мистер Уормолд, – смиренно сказал он.

Уормолд вспомнил тот день, когда этот старик увел его с бульвара и напоил в «Чудо-баре», болтая без передышки, прижигая боль алкоголем, смехом и неистребимым оптимизмом. Теперь Уормолд спросил:

– Что случилось?

– Войдите, – сказал Гассельбахер.

В гостиной, среди стульев из металлических трубок, царил хаос: здесь, видно, похозяйничал какой-то малолетний пакостник, взламывая одно, опрокидывая другое, коверкая или щадя, по какому-то бессмысленному капризу, третье. Фотографию группы молодых людей с пивными кружками в руках вытащили из рамки и разорвали в клочья; цветная репродукция «Смеющегося кавалера» висела над диваном нетронутой, но на самом диване одна из трех подушек была распорота. Содержимое шкафа было раскидано по полу, кругом валялись старые письма и счета, а среди них, точно выброшенная на сушу рыба, лежала прядь белокурых волос, перевязанная черной лентой.

– Но почему?.. – спросил Уормолд.

– Это еще не так страшно, – сказал Гассельбахер, – пойдемте туда.

В маленькой комнате, где Гассельбахер устроил лабораторию, все было перевернуто вверх дном. Среди обломков еще пылала газовая горелка. Доктор Гассельбахер ее потушил. Он поднял пробирку; ее содержимое было размазано по дну раковины.

– Вам не понять, – сказал он. – Я пытался получить бактерии из... ну, все равно из чего. Я знал, что у меня ничего не выйдет. Это была только мечта.