Чтение онлайн

И Досифея все это, конечно, чувствовала. Она взяла с антресолей семейный фотоальбом и подолгу сидела над толстыми картонными листами, на которые были наклеены покоробившиеся фотографии матери, теток, сестер, племянниц. Беглянка Матея даже с фотографии смотрела с вызовом, словно хотела сказать:

— А мать была бы жива — справилась бы!

Потом Досифее приснился сон. Она половину ночи провозилась с маятником и серебряной иглой, плюнув на карты, которые только стращать были горазды, и в самый глухой час, уже после трех, ее наконец срубило. Ей приснилось, что она стоит в коридоре у зеркала, прижав к нему ладонь, а с той стороны, вместо ее отражения, точно так же стоит Авигея — еще не иссохшая, с молодо поблескивающими зеленоватыми глазами. И под рукой Досифея ощущала живое тепло материной ладони и серебряную прохладу ее колец.

— Матушка…

Авигея приникла к зеркальной границе и стала что-то говорить — жарко, запальчиво, только ни звука не было слышно. Ее брови съехались к переносице, между ними пролегли три вертикальные морщинки, и Досифее сразу стало ясно одно — мать очень ею недовольна. Она попробовала читать по губам, но тут раздался мучительный басовитый стон, запахло мокрой землей, плесенью, гниющими костями — и Досифея проснулась.

У ее кровати на полу сидел, низко опустив голову, подземный игумен. Теперь он пришел совсем один. Лица его видно не было, да Досифее и не хотелось знать, во что оно превратилось.

— Тяжко… — проскрипел игумен. В груди у него явственно булькало.

— Сгинь, — махнула рукой Досифея и уставилась в потолок.

Игумен покорно рассыпался в тающую пыль, успев напоследок издать еще один, особенно жалобный стон. Досифея взглянула на смутно сереющее в темноте окно, вздохнула и села в кровати.

А следующим утром на всех видных местах нашего двора — на информационной доске, на заборе у детской площадки, в арке, на дверях подъездов и на фонарных столбах — появились объявления. Они доводили до сведения жителей, что в эту субботу в 15.00 возле монастырского пруда состоится митинг против строительства банка в природоохранной зоне и на месте исторически значимого объекта — старинного монастыря.

Двор пришел в замешательство. Даже сотрудники ЖЭКа задумчиво изучали объявления, не зная, что делать — сорвать их или самим тоже идти на этот самый митинг. Многие, закрутившись между работой и домом, уже целую вечность не были на монастырских развалинах и даже не знали, что там что-то строят. Но теперь все, кроме разве что пришлых, вспомнили: пруд, весенние поиски мать-и-мачехи, карасики размером с пятак в мутной воде, ночные походы «игумена слушать»… И теперь на это посягал серьезный деловой мир со своими банками, ларьками, рекламой, торопливым новоделом, грохочущими стройками. Он сожрет развалины и примется за наш двор, ведь земля в центре такая дорогая и лакомая, столько многоэтажек, банков, магазинов можно воткнуть сюда вплотную и тянуть с них деньги, а тут стоят какие-то бараки да старые девятиэтажки, и земля пропадает зря. «Этот банк — самый натуральный пробный шар», — зашептались старушки на лавках. Они почву зондируют, можно ли тут закрепиться, смолчим ли мы или попробуем их прогнать.

Уже к вечеру двор был исполнен локального патриотизма и настроен вполне революционно. На следующий день объявления все-таки сорвали, но по двору поползли новые слухи, связанные со зловещей стройкой. Чей-то знакомый будто бы уже видел в управе план грядущего вторжения: серьезные деловые люди собирались для начала снести барак и пятиэтажку у реки, а напротив «сталинки» построить впритык, окна в окна, новый высоченный дом. Впрочем, простоят и новый дом, и «сталинка» недолго — банк строят с теми же нарушениями, из-за которых она уже несколько десятилетий потихоньку сползает в реку, только в его случае все гораздо хуже, потому что строители ради денег готовы наплевать на все нормативы. Здание банка непременно съедет с монастырского пригорка в воду, а вслед за ним посыплется весь берег: почва тут песчаная, неустойчивая. Возможно, с этого и начнется многократно предсказанное низвержение всего центра города в тартарары — недаром вокруг постоянно проседает грунт, унося в подземные пустоты то ларьки, то автомобили.

Богобоязненные пенсионерки утверждали, что разрушенный монастырь, как и многие прочие святые обители, был возведен в геопатогенной зоне, чтобы закрыть ее и защитить людей от пагубного влияния, а из-за стройки аномалия разверзнется вновь, и все заболеют раком. Скептики же говорили, что никаких геопатогенных зон не существует, берег тоже вряд ли обрушится, а рядом с монастырем был самый обыкновенный скотомогильник. Рано или поздно несведущие строители зацепят слой земли, в котором покоятся останки зараженных сибирской язвой коров — и тогда всем точно мало не покажется.

В итоге на митинг против строительства банка пришел почти весь наш двор, и жители окрестных дворов — тоже. Для большинства из них митинговать было в новинку, но нашлись и люди опытные: они сделали таблички на палках с лаконичными лозунгами вроде «Банку — нет» и даже большой транспарант с надписью «Требуем прекратить строительство», который держали в четыре руки. Как-то сама собой образовалась трибуна из деревянных ящиков — их взяли напрокат в соседнем магазине «Овощи-фрукты», — на трибуну выкатилась Пална на колесиках и начала кричать, что развалили страну. Ей отвечали, что не в стране дело, а в банке, но она не терялась: вот банкиры-то и развалили. В общем, проходило все очень живо.

На стройке, невзирая на субботний день, наблюдалось какое-то движение, но когда начался митинг, строители быстренько попрятались. Только сторож выходил к воротам, смотрел на протестующих с вызовом, в упор, курил и сплевывал. Несколько раз подъезжали черные машины с тонированными стеклами, медленно объезжали толпу по кругу, будто изучая, куда-то исчезали и появлялись снова.

Гадалки стояли чуть в стороне, возле пруда. У них даже плакатиков не было.

— Ну что, матушка, довольна? — встревоженно-насмешливо шептала Пистимея, озираясь по сторонам.

Досифея тоже смотрела вокруг, и в ее глазах была удивленная радость. Всегда люди обращались к ним, но ни одна из гадалок прежде не обращалась сама за помощью к людям. И тем более невероятно было то, что люди откликнулись, пришли, вот они. Раз по-нашему не получилось, думала Досифея, вдруг по-людски получится?..

— Разве они смогут стройку остановить, — покачала головой Алфея. — Сами же не знают, зачем собрались.

— А матушка им речь скажет, — толкнула ее в бок Пистимея, и обе захихикали.

На первый митинг нашего двора даже телевидение приехало. Из дребезжащей, рыжей от ржавчины «газели» выскочила на подламывающихся из-за неимоверных каблуков ногах тонкая, длинная журналистка студенческого вида. От нее густо пахло лаком для волос и душной турецкой пудрой, а от прильнувшего к видоискателю оператора — перегаром и в целом неблагополучным мужчиной. Робкие обитатели нашего двора шарахались от камеры, но в конце концов журналистке удалось изловить у куста бузины интеллигентного на вид дяденьку. Тот представился Олегом Платоновичем, сотрудником какого-то там НИИ — журналистка сделала в блокноте пометочку, что надо про этот НИИ выяснить, чтобы ошибок не было.

— Расскажите, зачем вы сюда пришли! Почему вы против стройки? — звонко потребовала она, подставляя Олегу Платоновичу под нос покрытый нечистым поролоном микрофон.

Олег Платонович смущенно мычал что-то про хорошую погоду, про недопустимость раскопок на месте скотомогильников и смотрел мимо камеры. Журналистка поняла, что ему надо помочь:

— Вы, наверное, хотите, чтобы монастырь восстановили, передали церкви, чтобы… — Она огляделась и увидела необитаемый интернат. — Чтобы эту красивую усадьбу отреставрировали?