Чтение онлайн

Владимир Борисович взглянул на нее со снисходительной неприязнью, как на мелкое досадное препятствие, крикнул кому-то за дверью:

— Проводите женщину! — и негромко посоветовал: — Очень опрометчиво с вашей стороны вот так на рожон лезть. Вы женщина одинокая, слабая. О дочери и племяннице подумайте. Осторожней надо быть.

— С чем осторожней?

— С нами, — и Владимир Борисович растянул губы в улыбке, а глаза у него стали узкие и хитрые.

По дороге обратно в наш двор Досифея купила кулек пончиков и долго сидела на лавочке у своего подъезда, пытаясь заесть холодящий нутро страх. Но в конце концов она успокоилась, решив, что не мог же Владимир Борисович всерьез ей угрожать. Это он так, пугал со злости, и его даже понять можно — Досифея всех стремилась понять, — столько денег вложено в стройку, а тут какие-то жители под ногами путаются. Ведь если он что-то сделает — все сразу догадаются, чьих это рук дело. А он не злодей какой-нибудь киношный, который сперва непременно рассказывает о своем страшном-ужасном плане, а солидный человек, пусть и неприятный, бизнесмен… Ну да, разузнал, что Досифея с дочкой и племянницей живет, а мужа у нее нет, что с того. Пугает просто. А если начнет по-настоящему пакостить — у Досифеи знакомые есть не только в ЖЭКе и в управе, но и в райотделе милиции.

Мы тоже тогда не особенно волновались, потому что, как и Досифея, не привыкли относиться к врагу серьезно. Мы думали, что и врагов-то никаких не бывает, одни случайности и недопонимания.

Досифея созвала еще один митинг, и в этот раз даже вышла на трибуну, чтобы всем объяснить, что нельзя позволить пришлым вынимать душу из нашего города. Собравшиеся очень воодушевились, а особо рьяные пенсионерки немного поколотили палочками по забору стройки. На середине речи Досифея вдруг умолкла — ей показалось, что в толпе, ближе к задним рядам, стоит ее покойная бабка Пантелея и неодобрительно качает замотанной в цветастый платок головой. Пална на колесиках решила воспользоваться паузой и воинственно выкрикнула свое извечное:

— Развалили страну!

Фигура Пантелеи растворилась в чужих пальто и шалях, Досифея опомнилась и продолжила говорить. Потом составили коллективное обращение, которое все подписывали на какой-то бочке, и шариковая ручка прорывала бумагу. Дворовые дети с воплями скакали вокруг пруда. Все были уверены, что еще немного, и наша возьмет, хоть никаких реальных предпосылок к этому и не было — это мы сообразили уже потом, задним числом.

А еще через несколько дней в подъезд следом за Досифеей вошел щуплый паренек в черной куртке. Досифея машинально отметила, что это кто-то незнакомый, а еще глазки у него на удивление крохотные, эдакими плевочками. Пока она звенела ключами у почтового ящика, целясь в хлипкий замочек, паренек со скучным лицом подошел к ней сзади и выстрелил в спину. Досифея, не успев еще ощутить боль, удивленно обернулась на хлопок — петарду там, что ли, бросили? — и еще одна пуля ужалила ее в обширный мягкий живот.

Весь наш двор словно оглушило. Это было настолько неожиданно и жутко, настолько против правил, что мы оцепенели. Только дети, еще умеющие принимать любые известия как данность и подо все подстраиваться, бегали в подъезд смотреть на пятна крови, которые все никак не получалось отмыть. Пятна терли щетками, заливали отбеливателем и перекисью, пытались смыть из шланга, но темная кровь гадалки снова проступала на стенах и на кафеле.

Досифею увезла скорая помощь, и целую ночь двор не спал. Все мы надеялись, что сейчас-то наконец проявятся в полную мощь тайные силы гадалок из углового дома, о которых говорилось столько всего и ничего конкретного, что сейчас-то произойдет настоящее, величественное чудо. Пистимея с Алфеей заперлись в квартире, не отвечали ни на телефон, ни на звонки в дверь, но мы видели их тени в желтых квадратах освещенных окон и были уверены, что они там колдуют. Пора было назвать вещи своими именами: они ведьмы, они всегда защищали наш двор и обязательно явят все свое могущество, чтобы защитить себя.

Но никакого чуда не случилось, и к утру Досифея умерла в больнице, под колючим одеялом в красную клетку, как самый обыкновенный человек.

На похороны Досифеи приехало множество родственниц. Почти всех мы видели в нашем дворе впервые, но они казались знакомыми: те же длинные зеленоватые глаза, та же легкая кукольность черт лица. Должно быть, и смеялись они так же громко и заразительно, как наши гадалки, но в этот раз им, конечно, было не до смеха. Родственницы гостили несколько дней, некоторые бродили по двору с потерянным видом, другие сновали от подъезда до мусорки и выбрасывали какие-то перемотанные веревкой и скотчем пакеты. Полная женщина в черном, очень похожая на Досифею, которую мы еще не привыкли называть «покойной», рыдала на лавочке, а потом сидела и икала, уставившись невидящими глазами на голые ветки деревьев. От нее пахло кислым вином. Рядом устроились две высокие дамы в возрасте, не то близнецы, не то просто очень похожие между собой. Они предлагали всем, кто проходил мимо, порыться в большом черном мешке и забрать себе что-нибудь из вещей покойницы — там были украшения, заколки, сумочки, безделушки.

— Что ж вы раздаете! — всплеснула руками проходившая мимо Дора Михайловна. — Это же память!

— Через богатство душенька на мир глядит, с людьми знается, — ответила одна дама, а другая добавила:

— Чем дальше разойдется, тем покойнице веселей, — и протянула Доре Михайловне кольцо с лиловым камешком, прозрачным, как леденец.

Потом родственницы разъехались — и Пистимея с Алфеей уехали вместе с ними. Мы поняли это не сразу и даже не поверили поначалу, все ждали, когда они вернутся. Думали, что, может, они в гости отправились или отдохнуть на море, которого никогда не видели. Но вскоре мы увидели, как в их подъезд заходят люди в заляпанных краской робах, со стремянками и малярными кистями — и поняли, что они явились, чтобы отремонтировать опустевшую квартиру гадалок для новых жильцов.

Так наш двор осиротел. Все ходили как в воду опущенные, даже малыши копошились в песочнице очень тихо, хотя никто не запрещал им шуметь. Ни о каких новых митингах против стройки уже и речи не шло. Осторожные взрослые оглядывались на каждую незнакомую машину и отбирали у мальчишек петарды, чтобы не вздрагивать от неожиданных хлопков. Здание банка росло рекордными темпами, Владимир Борисович, как видно, очень уж спешил поскорее его открыть. Земля продолжала гудеть и стонать по ночам, но уже как-то тихо и безнадежно, что ли, будто тот или те, кто издавал этот шум, смирились со своей судьбой. Старый кот инженера Рема Наумовича, прислушиваясь к ночным звукам, топорщил шерсть и утробно рычал.

— Мы люди робкие, Барсик, — отвечал ему Рем Наумович. Он всех своих котов называл Барсиками. — Мы люди интеллигентные. Куда нам против них.

И только сухонькая Дора Михайловна из дома с мозаикой все бодрилась. Бегала на почту, выспрашивала там что-то, залезая в окошко чуть ли не по пояс, потом возвращалась, покупала пирожки или тортик и спешила в дом у реки. Там, в пропахшей старостью и шариками от моли квартире, ее с нетерпением ждали хворающие подружки Надежда и Раиса. Раиса уже не вставала, а Надежда всовывала ноги в разношенные тапки, семенила на кухню, заваривала чай и хихикала:

— Буду умирать последней…

Дора Михайловна вываливала на коммунальных старушек все последние новости, угощалась чаем, а потом, помолчав немного, начинала сетовать на то, как долго нынче идут письма — пока, мол, ответа дождешься, сто лет пройдет. Надежда с Раисой переглядывались.

— А вы б по компьютеру попробовали написать, — посоветовала как-то Надежда. — Ну, как молодежь сейчас делает.

— По чему-у? — вытаращила глаза Дора Михайловна. — Да разве ж я в них разбираюсь!

— Вот и мы нет… — вздохнули старушки и посмотрели в окно, за которым рабочие монтировали рекламный щит с какими-то иностранными словами.

— Кончилось наше время, — прошелестела Раиса.

Банк открылся и успел проработать пять дней. В него завезли оборудование, запустили персонал — всех этих мальчиков в плечистых костюмах, офисных самочек на звонких каблуках, охранников с круглыми бритыми головами. Резкий белый свет из окон озарял по вечерам заболоченные берега монастырского пруда, и тени испуганно шарахались от него. Говорили, что в первый же день одна любопытная сотрудница в обеденный перерыв пошла исследовать сад вокруг пустующего особняка, в котором когда-то был не то интернат, не то школа — и бесследно исчезла. Говорили, что некоторые видели, как в темноте над прудом пляшут синеватые огоньки, а работники, сидящие в банке «на телефоне», жаловались на странные звонки: когда поднимаешь трубку, слышно только тихое потрескивание, ни голоса, ни гудков.

Еще говорили, что в служебной корреспонденции в ту первую и последнюю неделю работы банка попадались старые черно-белые фотографии, с которых с надменной печалью глядели никому не известные люди. Не было ни конвертов, ни каких-то сопроводительных записок, по которым бы можно было понять, кто и зачем это прислал.

А один охранник внезапно впал в буйство, начал рыдать и прострелил себе ногу, чтобы, как он сам объяснил уже в больнице, больше не выходить на работу.

На закате пятого дня с поезда на Курском вокзале сошли две девушки в слишком легкомысленной для московской осени одежде — цветные платья, вязаные накидки, непокрытые головы. Одна была коротко подстрижена, и белокурые волосы обрамляли ее лицо модными «перьями». У другой по спине змеилась тяжелая черная коса. Девушки держали друг друга под локоток и поочередно, меняя руки, тащили одну на двоих сумку. Они с легким удивлением оглядывались по сторонам и шарахались от шумных носильщиков и таксистов. Дошли в толпе до входа в метро и там застряли вместе с прочими иногородними, мучительно пытаясь понять, как надо платить за проезд.