Наш советский новояз
Шрифт:
Но неблагодарный народ-языкотворец (словечко, кстати, пущенное тем же Маяковским), вместо того чтобы славить советскую власть и лично товарища Хрущева, продолжал выражать свое недовольство не только этим глумливым словечком — хрущобы, но и множеством не менее глумливых анекдотов.
Спрашивают, например, у одного счастливого новосела:
— У тебя санузел совмещенный или раздельный?
— Зачем совмещенный. Раздельный, конечно. Отдельно — унитаз, отдельно — ванна.
А то еще — вот такой, похлеще:
Первая брачная ночь. Молодые легли в постель. И вдруг — настойчивый, тревожный, неумолкающий звонок в дверь. Молодой супруг, матерясь, идет открывать. В квартиру, ни слова не говоря, входят два мужика с гробом на плечах. Молча обходят супружеское ложе, на котором лежит трясущаяся от страха полуодетая невеста. И так же молча движутся к выходу.
— Вы что, мужики! Охренели? — недоумевает и негодует жених.
— Извини, браток! В подъезде не развернуться!
Ч
Человек человеку друг, товарищ и брат
При Хрущеве, на XXII партийном съезде, была принята новая — третья по счету — Программа партии. Называлась она «Программа построения коммунизма». Не последнее место в ней занимал раздел: «Воспитание человека коммунистического общества» и входящий в него «Моральный кодекс строителя коммунизма». Это был, как писали тогда во всех газетах, «свод нравственных принципов, норм коммунистической морали, правил поведения…».
Почти все эти «принципы» повторяли давно уже навязшую в зубах партийную жвачку: «Преданность делу коммунизма», «Любовь к социалистической Родине», «Добросовестный труд на благо общества…» И так далее в том же духе.
Все это автоматом отскакивало от барабанных перепонок и никакой особой реакции у народа не вызывало.
А вот на формулу «Человек человеку друг, товарищ и брат» наш народ-языкотворец откликнулся. И это как раз понятно.
Во-первых, с этой формулой как-то особенно носились. Был даже фильм (Григория Александрова), который так прямо и назывался «Человек человеку…».
Ну, а кроме того, в отличие от безликого партийного мертвословья других пунктов «Кодекса» формула эта — худо-бедно — все-таки несла в себе какую-то живинку. Хотя бы потому, что перефразировала старинное — «Человек человеку волк». В самом этом перифразе уже притаилось зерно пародии: у них, мол, волк, а у нас — ягненок: все по той же известной присказке насчет буржуазного и советского онанизма.
И пародийное это зернышко сразу же дало всходы.
В народе стали хохмить:
— Человек человеку сестра…
— Человек человеку теща…
— Человек человеку — мать…
В последней реплике, естественно, уже содержался прямой намек на то, что человек человека у нас при случае легко пошлет «по матери».
А недавно мне попался на глаза такой иронической перифраз этой — ныне уже почти забытой — формулы советского новояза:
Человек человеку друг, товарищ и враг народа.
Чувство глубокого удовлетворения
С этим чувством советский народ встречал каждое очередное мудрое решение партии и правительства, каждый очередной провал коварных замыслов империалистов.
Это — в газетах.
А истинное свое отношение к этому языковому штампу советский народ выразил в таком анекдоте.
До Великой Октябрьской социалистической революции народы Севера испытывали два чувства: чувство холода и чувство голода. А сейчас, после победы Великого Октября, они испытывают три чувства: чувство холода, чувство голода и чувство глубокого удовлетворения.
Ш
Шпион
Ироническое отношение к шпиономании, охватившей страну в 30-е годы, отразилось в множестве анекдотов. Вот некоторые из них:
— Здесь продается славянский шкаф с тумбочкой?
— Шпион живет выше этажом.
В китайскую прачечную (их много было тогда в Москве) врывается разъяренный клиент с то ли плохо постиранной, то ли безнадежно испорченной в стирке рубахой.
Китаец, которому он сует ее под нос, испуганно:
— Не бей, не бей! Я не прачка. Я — шапиёна!
Не исключено, что анекдот этот возник после того, как все китайские прачечные в одночасье исчезли. Говорили, что все работавшие в них китайцы оказались шпионами.
А вот это уже не анекдот, а подлинная история. Я слышал ее от Наума Коржавина в числе разных других рассказов из его тюремного (лубянского) опыта.
Старуха-украинка, которую следователь обвиняет в том, что она шпионка, яростно это отрицает:
— Да ты подывысь на меня! Ну яка ж я шпинярка!..
В кабинет следователя входит другой энкавэдист, судя по всему, начальник первого. Несчастная «шпионка» кидается к нему:
— Гражданин начальник! Вин кажет, что я шпинярка! А яка я шпинярка?
Начальник:
— Молчать! Ты — говно!
— Ну вот! — просияла старуха. — Пришел умный человек, тильки глянул на меня и сразу увидал, кто я!.. А этот — надо же, чего удумал! — кажет, что я шпинярка!
А вот анекдот уже более поздних времен. Из эпохи холодной войны.
Американский шпион, убедившийся в полной бесперспективности своей шпионской работы, приходит в КГБ сдаваться.
— Шпион, — говорят ему в кабинете, в котором он сперва оказался, — это не к нам. Это в другом здании. Сейчас я вам выпишу специальный пропуск. Третий этаж, комната триста двадцать семь.
Со специальным пропуском, зажатым в потной руке, шпион направляется в соседнее здание и, найдя нужную комнату, докладывает; так, мол, и так, я американский шпион, пришел сдаваться.
— Так, американский, значит. А из какой Америки? Южной? Или Северной?
— Северной. Из Соединенных Штатов.
— О! Из Соединенных Штатов!.. Это вам надо подняться на шестой этаж, комната шестьсот восемьдесят.
Шпион послушно отправляется на шестой этаж, находит шестьсот восьмидесятую комнату, где его ждет следующий вопрос:
— Как вы оказались на территории Советского Союза? Вас сбросили с самолета?
— Нет, — отвечает шпион. — Я самостоятельно перешел границу.
— В таком случае вам надо на седьмой этаж. Комната семьсот одиннадцать.
— Я американский шпион. Из Соединенных Штатов. Государственную границу Советского Союза перешел самостоятельно, — бодро докладывает он в семьсот одиннадцатой комнате, уверенный, что здесь за него, наконец, уже возьмутся всерьез. Но — не тут-то было!
— Какую границу? Морскую? Или сухопутную?
Узнав, что сухопутную, его направляют на другой этаж, в другую комнату, где выясняют, пересек он западную нашу границу или восточную. Узнав, что западную, гонят дальше; на другой этаж, в другую комнату, где его ждет следующий вопрос: через какую страну пробирался он к нашим границам? Через Польшу? Или, может быть, через Румынию? Шпион отвечает, что через Финляндию.
— Финляндия, Финляндия, — задумчиво говорит обитатель нового кабинета. — Кто же у нас занимается Финляндией?
Припомнив, гонит зайца дальше.
В общем, пройдя несколько десятков кабинетов, несчастный американский шпион попадает в последний, где его мытарства, наконец, кончаются.
— Значит, так, дорогой товарищ, — говорят ему там. — Не суетитесь. Идите и спокойно работайте. Когда будет надо, за вами придут.
— Уважаю я вашу контору! — говорит персонаж одного из романов Юлиана Семенова действующему в том же романе сотруднику Комитета государственной безопасности.
Если судить по только что рассказанному анекдоту, в народе эту нашу «Контору Глубокого Бурения» (одно из прозвищ славного Комитета) давно уже не уважали. Во всяком случае, в способность ее выполнять свои прямые обязанности решительно не верили.
Ширпотреб
В четырехтомном (академическом) «Словаре русского языка» слово это объясняется так: