Чтение онлайн

Помогая крепко на пути друг другу,

Шли войска Ивана «воевать моря».

На мохнатых русских, крепеньких лошадках

Открывали конники пехотинцам путь.

Шли стрельцы с пищалями, да в бараньих шапках,

Да в кафтанах тёплых, а не как-нибудь!

А за ними топали в лаптях да в тегляях

Батраки, холопы, крестьяне-мужики,

Над костром привала воду заправляя

Горсточкою соли да ложкою муки.

Без дорог, тропами, по лесам и долам,

Под командой старших царских воевод,

Извиваясь змеем длинным и тяжёлым,

Медленно, но верно шли полки вперёд.

Где вразброд, оравою, где военным строем,

Продвигалась русская молодая рать,

Чтоб морские пристани под седым прибоем

У ливонских рыцарей с боем отобрать.

Положить хочу я в песню слово в слово

Всё, что рассказала мне река Нарова,

Светлая Нарова, быстрая такая,

Меж двумя фортами к морю протекая.

Два старинных форта встали величаво:

Нарва-крепость слева, Иван-город справа.

Нарва у ливонцев — прибалтийский форт,

Иван-город славной, русской кладкой горд.

И вот в этот город рать царя Ивана

С пушками явилась в мае утром рано.

От Москвы до Нарвы в стужу, в непогоду

Шли войска всю зиму, шли войска полгода,

Чтоб с ивангородских башенных верхушек

По ливонской Нарве грянул гром из пушек.

Сквозь туман весенней, северной зари

Стали бить по Нарве наши пушкари.

Ядра сотрясали каменные башни…

Заревел у кнехтов рог тревожный, страшный,

А они в постелях нежились, валялись,

Кнехты, что в попойке ночью похвалялись:

Мы-де им покажем, русским мужикам,

Мы-де всю их землю приберём к рукам!

А теперь ливонцы, от испуга немы,

Торопясь влезали в панцири и шлемы…

Всё грозней и громче пушки говорили,

Поднимая тучи камня, щебня, пыли,

Попадали ядра в замки, в арсеналы,

Раненая Нарва, падая, стонала.

И, не помня чести, гордости, стыда,

Рыцари бежали в страхе кто куда!

По дорогам грязным, по погоде вешней

В Польшу уходили немцы всё поспешней,

Уплывали к шведам на рыбачьих лодках,

Ненависть кипела в пересохших глотках.

Хоть и был отточен меч по рукоять —

Не сумел ливонец Нарвы отстоять.

Бормоча сердито и ворча сурово,

На плотах качала москвичей Нарова.

Занимали Нарву русские дружины,

Чтобы эстам Нарва не была чужбиной.

И хотя молчали улицы в печали,

Без боязни эсты москвичей встречали.

Шла свобода к эстам с этою войною,

На балтийский берег хлынула волною,

С новыми друзьями, с новою торговлей,

С новыми правами под эстонской кровлей.

Этих дней эстонцы ждали и хотели, —

Им Ливонский орден язвой был на теле.

ПРОЗЫВАЛ НАРОД НЕ ЗРЯ «ГРОЗНЫМ» ЭТОГО ЦАРЯ

Разлеглась лоскутным одеялом

Наша Русь — богатая страна:

Вся по вотчинам большим и малым

Меж боярами разделена.

В кулаке у господина право —

Всё его и в поле и в селе.

На границах ставит он заставу:

Не ходи, мол, по моей земле!

И войска свои — холопы с пашни —

Шли на польских панов иль татар,

Защищая в битве рукопашной

Не страну, а вотчину бояр.

Царь за это на бояр в обиде,

Им ничто — торговля да моря!

Все сидят в берлогах, ненавидя

Грозного московского царя.

За чертой — поляки, немцы, шведы,

А внутри — бояре да князья.

Все враги! Попробуй поразведай, —

Все косятся, ненависть тая.

Иль бегут на запад, к Белостоку —

В панский стан, там любят подлецов!

Потому-то государь жестоко

Поступал с роднёю беглецов.

В ненасытной, в страшной жажде мщенья

Гнал людей на плаху, к палачам,

А потом вымаливал прощенья,

Сам не свой метался по ночам:

«Нету жизни мне с моей виною!

Горе душегубцу, злыдню, псу!

Ты, земля, разверзнись подо мною,

И тебе я грех свой принесу!»

Сто свечей у образов горели

В крохотной часовне под Кремлём.

О пуховой позабыв постели,

На пол царь валился, утомлён.

Он лежал. А в полумраке синем

Над столицей заалел рассвет.

Думал царь: «На ляха войско двинем, —

На своих бояр управы нет!

Неужель я царскою десницей

Никогда врагов не поборю?

Не хотят бояре подчиниться

Первому венчанному царю!

Не хотят сплотиться воедино,

Скипетра и барм не признают, —

Пастуха не слушает скотина,

Невдомёк, что волки тут как тут!»

И опять в нём ненависть вскипела,

Как всегда слепа и горяча…

А в часовне тихо догорела

В темноте последняя свеча.

Угасали в самоцветах блики,

На царя взирали с образов

В белых нимбах бронзовые лики,

Бог-отец грозил перстом, суров,

Осуждая молча, величаво

Грешника за грешные дела…

Вдруг Иван услышал лязг заставы,

Что к Никольской улице вела.

Царь привстал, поднялся на колени,

Заглянул в оконце. Там, вдали,

От Неглинной в предрассветной тени

С кирпичом подводы в горку шли.

Лошаденки под горой топтались,

От натуги фыркая, дрожа.