Чтение онлайн

29.8.59.

У Машки небольшая температура. Гулять ее не выпускали. Почти весь вечер играл с нею. Ездили на поезде в Москву. С нею и с ее двумя "понарошными" дочками. С вокзала на такси проехали к тете Вере Смирновой [4] и к дяде Ване Халтурину [5] . Позже приехал из Ленинграда папа (он тоже был воображаемый, "понарошный", так сказать папа-невидимка). Всей компанией мы собирались ехать в Московский зоопарк, но тут - о ужас!
– Машу не понарошку, а по-настоящему позвали ужинать. Конечно, ей очень не хотелось идти ужинать. Но еще больше ей не хотелось вызвать сейчас мое недовольство. Поэтому она почти без возражений направилась к своему столику.

Я постарался как-то украсить этот вынужденный антракт в нашей игре. Сказал, что Маша пошла в буфет. Но когда нужно по-настоящему запихивать в рот сухарную запеканку, жевать ее и запивать кипяченым молоком, - трудно вообразить, что это буфет в Зоопарке. Буфет - это поэзия, а тут - серая проза. Однако в предвкушении соблазнительной поездки в Московский зоопарк Маша уплетала пудинг за обе щеки, давилась, но ела. И только под конец стала шалить, стала выталкивать языком жеваные сухари (наверно, уже не в силах была есть, не лезло).

Я сказал ей:

– Не надо так делать.

Она опять. Предупредил еще раз. Нет, расшалилась и уже не может остановиться.

– Ну что ж, - говорю, - в Зоопарк не поедем. До свидания.

И пошел к себе. Она опомнилась, спохватилась.

– Алеша! Алеша!

Но - уже поздно.

Пришел к себе, взял газету, прилег. Слышу на кухне голос Элико:

– Ты куда?

– Я к Алеше!

– Нельзя к Алеше.

– Пустите! Я - к Алеше!

– Нельзя, тебе говорят! Алеша работает.

А минуту спустя слышу за стеной душераздирающее:

– Але-о-о-оша-а-а!!!

Не только пожалел ее, но понял, что был неправ, что наказание несоразмерно с "преступлением", что ушел я скорее всего потому, что надоело играть, просто придрался к случаю.

Сменил гнев на милость. Вернулся. Поиграли еще в Зоопарк, покормили слонов сахаром, обезьянок - печеньем. Пришла мама и тоже побродила с нами по дорожкам парка.

* * *

Позже играли в магазин. По очереди были продавцами и покупателями. Мне надоело покупать шляпы, чулки, утюги и галстуки. Я пришел и говорю:

– Пинчук есть?

– Нет. Есть финчук.

Берет что-то с "полки".

– Нате.

– Что это? Ой, что это? Я боюсь!

– Это - финчук.

– А что это такое? Что его - есть надо?

– Это же игрушка!!!

– А-а! Вроде мячика?!

И я взял финчук и стал подбрасывать его.

30.8.59.

Дождя не было. Дачи уже пустеют. Тихо. Грустноватые августовские сумерки, которые так любит Машкин отец. Редкие огни на верандах. Пронзительно чистый воздух.

Вернувшись домой, с аппетитом поужинали. Машкин столик придвинули к нашему, большому, и она принимала участие в общей трапезе. На ужин был картофель в мундире. Машка с удовольствием чистила его (пожалуй, даже с большим удовольствием, чем ела), с хрустом грызла малосольный огурец, ела сама и давала коту жареную ряпушку. Были мы втроем, тетя Минзамал в городе, сегодня суббота.

* * *

Прибежала, стучит в дверь, что-то лихорадочно говорит.

Открыл дверь:

– Что такое?

– Иди!! Скорей! Люся на кроватке лежит!

– Где? Какая Люся? На какой кроватке?

Думаю: может быть, у меня она оставила свою Люсю?

Нет, тащит к себе. Вся дрожит, вся трепещет от страстного нетерпения.

– Люся! На кроватке! Посмотри! На кроватке Люся лежит!..

Выхожу на веранду. Там в тети Лялином складном бревенчатом домике - на настоящей кроватке, покрытая настоящим одеяльцем лежит крохотная кукла Люся. А у кровати - столик и еще что-то.

На все это надо смотреть через окошко. И по возможности - Машиными глазами.

31.8.59.

Вечером ходили втроем в лес. Бродили до девяти часов, но даже ни одной сыроежки не нашли. Набрали в Машину корзинку с полстакана брусники и клюквы, вволю накричались "ау", надышались пахучим лесным воздухом, немножко промочили ноги.

Между прочим, Машка "ау" не кричит, кричит "аву". Поставить рядом две гласные ей, по-видимому, еще трудно.

* * *

Идем мимо туберкулезной больницы.

– Бойница! Мама, смотри, бойница!

– Не показывай пальцем, Машенька.

– Я шишкой показываю.

В руке у нее и правда маленькая еловая шишка.

* * *

Собирались в лес. Выбирали покрепче обувь. Я говорю:

– Маша, принеси мамочке ботики.

– Я - мама.

– Принеси Машеньке ботики.

Открыла шкаф, увидела банку с вареньем.

– Я возьму варенье лучше.

* * *

В саду остановились под окном моей комнаты.

– Вон папа смотрит, - объявляет Машка.

Я спрашиваю:

– Где?

– Нет, он уехал.

– Куда?

– Он в Ленинграде.

– На поезде уехал или в автобусе?

– Да, на поезде.

– А что он делает в Ленинграде?

– Ляботает. К нему Мороз в гости пришел. Они ляботают.

– Что же они делают?

– Играют. В магазинчик. Еще в прятки.

* * *

Сегодня во время гимнастики, когда Маша лежала на столе и проделывала ножками "велосипедик", она вдруг почему-то заговорила о Деде Морозе.

– Дед Мороз придет?

– Придет.

– Подарки привезет?

– Да, детям привезет подарки.

– И мне?

– Ты же - мама?

– Нет, и мне, и мне!

– Я ж тебе говорю: взрослым Дед Мороз подарков не приносит. Ты же мама?..

– Да.

А в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Может быть, впервые подумала о том, что быть взрослым - это не сплошная масленица.

1.9.59.

Кончилось лето. И кончились наши дальние прогулки. А ведь давно ли, каких-нибудь две недели назад, в знойный день блуждали мы с Машей по высохшему болоту - там, где Гагарка впадает в море.