Чтение онлайн

«Мой отец, — писал Эдвин Селигман о Джозефе много лет спустя, — был самым терпимым из людей. Но он также был очень нетерпим ко всему, что не соответствовало стандарту, и иногда был немного несправедлив к глупым людям». Справедливо или нет, но Джозеф сказал Бутвеллу, что он глуп.

В подтверждение своих слов Джозеф отправил во Франкфурт письмо своему брату Генриху с просьбой опросить ведущих немецких банкиров и выяснить, как они относятся к плану Бутвелла. В Париже он попросил Уильяма проинформировать грозную группу «Haute Banque» — Хоттингера, Малле, Маркуара и де Нейфлиза. Братья получили ответные телеграммы: европейские банкиры чувствовали себя так же, как и Джозеф: «дешевые» облигации Бутвелла не будут продаваться в Европе; 5 процентов — это самый низкий разумный показатель.

Но Бутвелл, который к этому моменту, похоже, полюбил цифру 4,5%, отказывался сдвинуться с места. Джозеф, зажав в кулаке согласие европейских банкиров, отправился к отдельным членам Конгресса, чтобы попытаться убедить их отказаться от того, что он назвал «глупостью Бутвелла». Это не очень-то расположило к нему Бутвелла, который громко жаловался на «необоснованное вмешательство» Джозефа в работу Конгресса, и прохлада, возникшая между ними, переросла в открытую вражду.

В актах от 14 июля 1870 г. и 20 января 1871 г. Конгресс разрешил выпуск облигаций на общую сумму 1,5 млрд. долл. по ставкам, которые в определенном смысле были компромиссными. Но это был компромисс, который благоприятствовал позиции Бутвелла. Относительно небольшая сумма — 200 млн. долларов — оплачивалась по ставке 5%. Все остальные будут платить по более низким ставкам, некоторые из которых составят 3,5%. Джозеф дулся в своей палатке на Уолл-стрит.

Тем не менее, в обмен на помощь в разработке плана, который, по крайней мере, частично использовался, Селигманы были уверены, что им будет предложена доля в андеррайтинге и продаже пятипроцентников на сумму 200 млн. долл. Так же думали и другие нью-йоркские фирмы, которые стали обращаться к Селигманам с просьбой о получении доли от Селигманов. Но Селигманов ждало стомиллионное разочарование.

В марте 1871 г. Уильям Селигман в Париже написал горькое письмо Элиху Уошберну, который, поскольку уже не был членом кабинета министров, не мог рассчитывать на то, что сможет как-то повлиять на ситуацию:

Вчера вечером я был потрясен и ошеломлен телеграммой... в которой говорилось, что мистер Бутвелл назначил агентов в Европе для конвертации американских облигаций [Уильям перечисляет несколько фирм, Селигманы в списке явно отсутствуют] .... Таким образом, мы, вопреки нашему уверенному мнению, в сложившихся обстоятельствах оказались обделены вниманием нашего правительства. Мы не знаем, что послужило причиной такого пренебрежения и несправедливости, личная ли неприязнь к нам со стороны г-на Бутвелла или отсутствие доверия, или же это дело рук интриг и корысти наших конкурентов.

Минутное размышление должно было прояснить для Уильяма его загадку. Его брат Джозеф просто стал жертвой излишней самоуверенности. Настаивая на том, чтобы процентные ставки не снижались слишком сильно и слишком быстро, он сам действовал слишком быстро и высокопарно. Он перестарался, наступил на пятки и теперь был за это наказан.

Но селигманам, по крайней мере, в какой-то степени удалось оставить за собой последнее слово. Бутвелл несколько капитулировал и согласился «предложить кредит всем». (Это не очень понравилось селигманам: они не любили считать себя частью «всех»). После этого братья взяли пакет облигаций для продажи, хотя Иосиф резко заметил: «Все это дело обречено на провал, если в него не будет вложено больше ума».

В этом он был более или менее прав. Облигации продавались настолько плохо, что Бутвелл согласился позволить Jay Cooke & Company сформировать банковский синдикат, чтобы попытаться реализовать нераспроданный остаток. Было создано две группы продавцов, одна в Лондоне, другая в Нью-Йорке, и филиалы Seligman в этих двух городах принимали участие в обеих группах. На этот раз облигации продавались очень хорошо, настолько хорошо, что президент Грант смог объявить, что этот выпуск «установил американский кредит за рубежом». И селигмановцы, нехотя, смогли взять на себя часть ответственности за это развитие.

Однако в социальном плане эпоха Гранта была для Джозефа Селигмана веселым временем. На инаугурации Гранта Джозеф стоял рядом с президентом на трибуне, когда Грант принимал присягу. Вечером того же дня Джозеф в полной форме появился на инаугурационном балу и вальсировал с Джулией Грант. (Его скромная маленькая Бабет, стеснявшаяся своего плохого знания английского языка, всегда избегала подобных мероприятий).

Были обеды и ужины в Белом доме, где царила веселая атмосфера. После одного из них Джозеф написал Бабет домой, что его посадили рядом с «самой красивой дамой, которую я когда-либо видел, за исключением себя самого». Это была миссис Палмер из Чикаго» (знаменитая миссис Поттер Палмер, сестра которой впоследствии вышла замуж за сына Гранта). За столом миссис Грант спросила Джозефа, видел ли он когда-нибудь что-нибудь более красивое. Джозеф галантно ответил, что нет, но у него есть жена, которую он считает еще красивее и которую любит еще сильнее. Это, как рассказывал Бабет, «вызвало у президента искренний смех». Еще больше смеха вызвали такие вопросы, как черный хлеб и крендельки. Джулия Грант сказала, что никогда не видела черного хлеба. Джозеф ответил, что черный хлеб является одним из основных продуктов питания немцев, но есть кое-что, что немцы любят еще больше — крендельки, которые вызывают у немцев жажду и пиво, которое заставляет их есть еще больше крендельков. Стол покатился от смеха. Президент сказал, что он слышал о молодом банкире из Нью-Йорка по имени Якоб Шифф, «настоящем новичке». Джозеф ответил: «Но он не такой умный, как я». При этих словах миссис Поттер Палмер так расхохоталась, что подавилась котлетой, и президенту пришлось похлопать ее по спине.

В годы после Гражданской войны слияния, банкротства, организации и реорганизации американских железных дорог создавали огромное поле для спекуляций акциями и облигациями. Железные дороги строились на конкурентной основе и бессистемно, что делало их еще более интересными для спекулянтов. К концу 1860-х гг. железнодорожные акции и облигации стали не только «чудесными» ценными бумагами эпохи; за исключением государственных выпусков, они стали главным объектом интереса Уолл-стрит и составляли 85% всех торгуемых акций. В Европе железнодорожные акции пользовались большим энтузиазмом, и возможность продавать железные дороги на рынках Франкфурта, Лондона, Парижа и Амстердама делала многих банкиров богатыми.

К 1869 г. оборотный капитал Джозефа и его братьев составлял более шести миллионов долларов, и их фирма первой из еврейских банковских кругов Германии вошла в сферу железнодорожных ценных бумаг. Однако входили они туда с оговорками, которые, как показывает ретроспектива, были скорее обоснованными, чем нет, и с врожденным страхом Джозефа перед земельными спекуляциями, которые, конечно же, были связаны с железнодорожными спекуляциями. За год до основания банковской фирмы Джозеф отклонил предложение своего брата Джеймса инвестировать в железные дороги, сказав: «Я считаю это спекуляцией, совершенно не относящейся к нашей сфере деятельности. Конечно, никто из нас не знает достаточно о Erie, Central и т.д., чтобы держать их для инвестиций. Мы не должны покупать их вообще.... Мы можем заработать достаточно денег законным путем, без азартных игр и риска». [16] И все же, когда железные дороги стали доминировать на финансовой арене, Джозеф быстро стал жертвой железнодорожной лихорадки — болезни, которая пришла на смену золотой лихорадке. Железнодорожная лихорадка посетила Джозефа Селигмана почти со смертельным исходом.

Не прошло и двух лет после его антидорожного совета Джеймсу, как Джозеф, уже глубоко вовлеченный в дела «Эри, Сентрал и т.д.», с волнением писал Айзеку в Лондон: «Мы только что видели мистера Дрю, и он попросил тебя продать его 5000 акций «Эри» в Лондоне.... Мистер Дрю — крупный оператор, и если он будет удовлетворен, то в будущем будет давать нам частые заказы».

Дрю — небезызвестный «дядя Дэниел» Дрю, бывший скотовод — действительно был крупным оператором и мог по своему усмотрению поднимать и опускать цену на акции «Эри». Почему Дрю хотел, чтобы его акции продавались в Лондоне, а не в Нью-Йорке? Чтобы Нью-Йорк не узнал об этом в течение некоторого времени. Вместе с Дрю в его операциях участвовали еще два ужаса эпохи — «Юбилейный Джим» Фиск, бывший циркач, и бывший фермер, ставший лидером тройки по имени Джей Гулд. Джозеф Селигман чувствовал себя несколько не в своей тарелке рядом с этими сильными грубиянами (возможно, именно поэтому они его и наняли), но старался не отставать от них. По просьбе Дрю Джозеф написал одному важному клиенту в Цинциннати, призывая его купить Erie, поскольку «сейчас она стоит 59, но у нас есть основания полагать, что старина Дрю работает, и мы не удивимся, если через две недели ее цена поднимется до 65 или 66». Акции действительно достигли этой цифры, но затем снова упали. Во время великой «войны» за Эри в 1868 г., когда Дрю, Фиск и Гулд продали акции Эри Корнелиусу Вандербильту на миллионы долларов, а затем обвалили их, оставив Вандербильта на два миллиона долларов беднее, железная дорога Эри стала известна как «Алая женщина с Уолл-стрит». Когда Гулд попал в тюрьму за эти махинации, Селигманы, выступавшие в качестве его брокеров, преданно гарантировали ему залог в размере 20 тыс. долл. и, таким образом, более или менее прочно связали себя с Гулдом.

Что именно объединило Селигманов и группу Джея Гулда, доподлинно неизвестно, но этот союз вызвал длительные споры. Возможно, Гулд, который сам откровенно признавался, что он «самый ненавистный человек в Америке», искал фирму Селигмана, поскольку надеялся, что их имя придаст престиж, своего рода балласт, его собственным высокопрофессиональным операциям. (По крайней мере, так всегда утверждали селигманы.) Или, возможно, селигманы искали Гулда. А может быть, Гульду просто пришлось обратиться в молодую фирму Селигмана, когда более старые и консервативные банкирские дома отказались выступать в качестве его брокеров. (Один из них много лет спустя сказал Фрэнку А. Вандерлипу, президенту Национального городского банка: «Я сделал деньги, потому что придерживался одного правила: я никогда не торговал облигациями Джея Гулда»).