Чтение онлайн

В Лондоне Эмануэль Леман и Джозеф Селигман встретились друг с другом, каждый со своим запасом облигаций, два продавца для двух враждующих держав. Их отношение друг к другу было прохладным, сдержанным. Несмотря на то, что оба они были верны своему делу в «нечестивом мятеже», как его называли, они не занимались ведением войны. Они занимались тем, что делали деньги.

До начала войны Август Бельмонт был финансовым советником президента США. В первые месяцы войны Линкольн опирался на Бельмонта в поисках денег Ротшильдов так же сильно, как Гиттерман и Квартермейстерский корпус опирались на Селигманов в поставках обмундирования. Это поставило Бельмона в неловкое положение. Отражая общее настроение в Европе, Ротшильды сильно сомневались в шансах Севера на победу и оказывали Бельмону и Казначейству США лишь вялую и нерешительную поддержку. Собиратели средств Линкольна были вынуждены искать новые источники снабжения и нашли их в продаже облигаций таких людей, как Джозеф Селигман. По мере того как война продолжалась, влияние Бельмонта в Вашингтоне падало, а уважение к Селигману росло. К концу войны, хотя он, возможно, и не выиграл войну, Джозеф Селигман был очень дорог сердцу Вашингтона.

Очевидно, настал момент, когда Джозеф смог воплотить в жизнь свой великий план. Уже через несколько часов после капитуляции Ли Джозеф созвал своих братьев для организации международного банкирского дома Селигмана. Дом должен был охватить весь американский континент и охватить всю Европу. Каждому брату будет поручено задание, соответствующее его темпераменту и талантам. Уильям Селигман, купивший громадную швейную фабрику и любивший хорошую еду и вино, должен был отвечать за Париж. Генрих, который дольше всех из братьев оставался в Германии, получил Франкфурт. Исаак, первый Селигман, встретившийся с президентом, был назначен в Лондон и получил указание сделать все возможное для встречи с Ротшильдами. Джозеф, Джеймс и Джесси, чей старый друг Грант был американским героем того времени, должны были остаться в Нью-Йорке. Авраам и Леопольд, которого Джозеф, как он уже знал, считал наименее компетентным из своих братьев, были направлены в Сан-Франциско — город, который теперь, когда великая золотая волна пошла на убыль, приобрел меньшее значение. Дом Селигмана был откровенной копией дома Ротшильдов, и Джозеф это признавал. В конце концов, какие еще были модели?

Компания J. & W. Seligman & Company, World Bankers, официально появилась на свет. Но еще более значимый момент произошел несколько дней спустя, когда Джозеф шел по Нассау-стрит. С противоположной стороны, прихрамывая от старой дуэльной раны, ставшей его визитной карточкой, шел сам великий человек — Август Бельмонт. Приблизившись, Бельмонт посмотрел на Джозефа, слегка улыбнулся, прикоснулся к своей шелковой шляпе, сказал: «Привет, Селигман» и, прихрамывая, пошел дальше. Джозеф понял, что он приехал.

Вечером Джозеф купил жене подарок. Следует помнить, что 1860-е годы не были периодом высокого вкуса. Это была эпоха всяких штучек, статуэток, антимакассаров, каучуковых фабрик и рояля, знойно поблескивающего под испанской шалью. Подарок Иосифа Бабету считался одним из декоративных «must have» того времени — позолоченная скалка, призванная показать, что ее обладательница «уже не печет хлеб сама, а может выдержать финансовую нагрузку, покупая готовые буханки в бакалее».

Война закончилась. Начался бум. На Юге оживился рынок хлопка, и вскоре Селигманы открыли еще один офис в Новом Орлеане. Именно там Джозеф Селигман совершил выдающийся подвиг послевоенной дипломатии. Он пригласил на ужин генерала Улисса С. Гранта, бывшего командующего Северными войсками, и бригадного генерала Пьера Густава Борегара, бывшего командующего Потомакской армией Юга, человека, руководившего обстрелом форта Самтер.

Безусловно, одной из величайших трагедий в истории Гражданской войны является то, что беседа за столом Селигмана не была записана. Но известно, что ужин начался с «восхитительных маленьких креветок из залива» и что два генерала «дружелюбно беседовали». Грант выпил довольно много эльзасского вина и в какой-то момент захотел спеть. После ужина генералы сыграли в бильярдную в снукер. Грант проиграл, после чего оба старых врага отправились на короткую прогулку, рука об руку, по усыпанному звездами саду, а Джозеф Селигман благосклонно улыбался им вслед.

Джеймс Труслов Адамс называет годы после Гражданской войны «эпохой динозавров». В это время в Америке скапливались состояния в невиданных ранее масштабах. Двадцатью годами ранее в США не было и пяти человек с состоянием в пять миллионов долларов, а с состоянием в один миллион — менее двадцати. Вскоре нью-йоркская газета сообщила, что в одном только городе Нью-Йорке насчитывается несколько сотен человек, состояние которых составляет не менее миллиона, а некоторых — более двадцати миллионов. Кроме того, состояния делались невиданными ранее способами — на сталелитейных заводах, паровых машинах и нефти с холмов Пенсильвании. Через всю страну тянулись телеграфные линии, на Западе открывалось скотоводческое царство, железные дороги строились яростно и безрассудно — параллельно друг другу и наперекор друг другу, чтобы связать источники богатства воедино, а предприниматели со всей Америки съезжались в Нью-Йорк, чтобы воспользоваться денежным рынком.

Для старой гвардии Нью-Йорка ситуация была тревожной. Джордж Темплтон Стронг, дневниковый писатель того времени, сетовал на «богатых нефтью никудышников» из других городов, которые вторглись в город [10] , и писал

Как упал Нью-Йорк за последние сорок лет! Его интеллект и культура были размыты и захлестнуты огромным потоком материального богатства... Мужчины, чьи банковские счета — это все, на что они опираются в вопросах социального положения и влияния. Что касается их дам, то не многие из тех, кто ехал в самых роскошных экипажах, с ливрейными слугами, выглядели так, как будто несколько лет назад они могли быть поварами или горничными.

Дамы в шикарных костюмах и мужчины с растущими банковскими счетами, казалось, не заботились о том, что важно для таких людей, как г-н Стронг. Они, похоже, считали «фон» ненужным. Как сказала героиня пьесы «Мода» миссис Тиффани, бывшая мельничиха, чей муж добывал нефть: «Забудьте, кем мы были, достаточно помнить, что мы из верхних десяти тысяч».

Центральный парк был вырублен в центре Манхэттена в 1856 г.; если бы этот шаг задержался хотя бы на десять лет, парка, возможно, вообще не было бы — земля стала бы слишком ценной. Теперь извилистые дороги парка превратились в аллеи, по которым каждый день после обеда проходили ритуальные шествия дам на зависть и восхищение всего мира. По уздечным дорожкам парка стало модно ездить верхом, хотя одна мисс Кинг жаловалась, что на нее «неодобрительно смотрят» из окон Union Club, когда она проезжает мимо на своем маленьком пони-фаэтоне. Такие мужчины, как Теодор Рузвельт и ДеЛанси Кейн, использовали парк для демонстрации своих щегольских карет с четырьмя ручками.

Общество по-прежнему жило гораздо ниже парка, в нижней части Пятой авеню, и Уорд Макалистер заявил, что он не может «управлять обществом» севернее Пятидесятой улицы (парк начинался от Пятьдесят девятой). Однако вдоль нижней Пятой улицы особняки Асторов, Вандербильтов, Веббов, Джеев, Рузвельтов, Морганов, Моррисов, Ньюболдов и Рейнландцев представляли собой удивительную сказочную страну шпилей, башен, двускатных и минаретных замков в стилях, заимствованных из всех мест и эпох, которые только можно себе представить. Все это складывалось в «нью-йоркскую эстетику», и улица ослепляла посетителей. В нью-йоркских гостиных мебель Eastlake с вырезанными золочеными узорами сменялась венецианской готикой. Стильными декоративными элементами стали замысловатые вазы, наполненные кошачьими хвостами, японские веера, средневековые доспехи. В моде была вышивка, и тяжелые вышитые «броски» томно драпировались на бархатных креслах и диванах. В богатых пригородах — округ Вестчестер лидировал по шику — наступила эпоха чугунных газонных животных: оленей, лосей и собак породы сенбернар, которым отдавалось наибольшее предпочтение.

Это была эпоха, когда демонстрация богатства считалась вполне уместной. Модной нотой стала женская сорочка-рубашка «peek-a-boo», которая позволяла состоятельной даме вместе с дорогой одеждой демонстрировать немного себя. Формальность, даже чопорность, была характерна для всех светских приемов. Светские семьи одевались к обеду даже в одиночку. Еда была тяжелой, обильной, но не отличалась фантазией — блюда Августа Бельмонта были исключением, а семейные обеды из восьми блюд не вызывали удивления. Это была настолько ухоженная эпоха, что гостей, пришедших к Фрэнку Вандерлипу на ужин не в тот вечер, не предупреждали об их ошибке, а просто приглашали к привычному восьмиблюдному ужину. Ритуал визитной карточки стал настолько сложным, что лишь немногие могли запомнить все его правила, а большинству женщин приходилось держать в ридикюле маленькую инструкцию, чтобы знать, какой угол карточки следует повернуть вниз по тому или иному случаю и т.д. Символично, что на балу в честь принца Уэльского в 1860 году пол зала начал проваливаться под тяжестью собравшихся, и его пришлось спешно укреплять снизу.

Это было общество, которое также стремилось классифицировать себя, решать, кто есть кто, кто «важен», а кто нет. Личность Уорда Макалистера как нельзя лучше соответствовала этому новому отношению — возможно, он даже изобрел его. Макалистер решил, что в Нью-Йорке есть два важных элемента: «нобы», как он их называл, или старые семьи, у которых было больше положения, чем денег, и «мехи», новая богатая группа, которая «должна была развлекаться и быть умной», чтобы удержаться на плаву. Моррис или Ван Ренсселаер, другими словами, были дворянами. Вандербильт — дворянин. Макалистер решил, что из этих двух групп необходимо создать коалиционное общество, чтобы сформировать «неподвижный высший класс», который будет противостоять вторжению «спекулянтов, хамов, людей, у которых есть только деньги». Макалистер не уточнил, что к ним относятся люди, подобные селигманам, но подтекст был очевиден.