Чтение онлайн

Успех торгового треста подтолкнул Адольфа к следующему шагу — созданию плавильного треста. Это был гораздо более амбициозный проект с капитализацией более 100 млн. долларов, в котором снова участвовала группа Рокфеллера-Роджерса. Он назывался American Smelting & Refining Company и представлял собой слияние двадцати трех различных металлургических концернов. Очевидно, что это был трест, призванный доминировать на американской горнодобывающей арене и обеспечить интересам Рокфеллера фактический контроль над всем, что находится под американской землей, а Адольф и Леонард Льюисоны ехали с ним в качестве очень важных попутчиков. Была только одна трудность. Интересы Гуггенхайма, когда им предложили присоединиться к American Smelting & Refining Company, вежливо отказались. Это было одно из самых строгих правил старого Мейера: плавильные заводы Гуггенхаймов не должны выходить за пределы семьи. Возможно, к этому моменту Адольф Льюисон почувствовал, что он уже заработал столько денег, сколько ему «нужно», и готов остановиться. Во всяком случае, он, видимо, не понял важности отказа Гуггенхаймов стать частью его слияния и удовлетворился их заверениями, что они будут действовать «в согласии».

С созданием компании Guggenheim Exploration Company семья вступила в свою самую амбициозную эпоху. Ее целью было захватить лучшие рудники Северной Америки, пройдя с юга на север, начиная с Мексики и пересекая полушарие через Соединенные Штаты, Канаду и Аляску. Во главе этого грандиозного плана стоял самый амбициозный из сыновей Мейера — Дэниел, второй по старшинству. В комнате партнеров компании Guggenheim Brothers в Нью-Йорке различные Гуггенхаймы увековечены на холстах, и, по устойчивому слуху, площадь портрета каждого из них напрямую зависит от размера его вклада в семейное состояние. Конечно, портрет «мистера Дэна», как его называли, гораздо больше остальных. Он был на семь лет моложе Адольфа Льюисона, и в 1899 г. ему было еще около сорока. Он был маленьким человеком, как и его отец, но, по словам Бернарда Баруха, Дэниел Гуггенхайм был «одним из трех маленьких людей, которых я знал — другими были Сэм Гомперс и Генри Дэвидсон — и которые сидели выше, чем большинство мужчин стоят». Я вижу Дэна... маленьким человеком, сидящим в большом кресле и доминирующим над всей комнатой». Самыми привлекательными чертами его лица были зеленовато-голубые глаза, которые (похоже, это было обязательным условием для магнатов начала века) всегда описывались как «пронзительные». Дэниел Гуггенхайм также решил, что хочет доминировать в американской горнодобывающей отрасли. Его компании приносили миллион долларов в год, но с образованием American Smelting & Refining Company он впервые оказался в обороне. Его не столько интересовала «гармония», сколько победа.

В этот момент начинает складываться впечатление, что Адольф Льюисон возится, пока горит Рим. Занятый своими вечеринками, он, по-видимому, полагал, что огромные размеры его American Smelting & Refining Company и его компаньонов, Рокфеллера и Роджерса, позволят ему выиграть. Роджерс, похоже, тоже был в этом заблуждении, в то время как Рокфеллер, как это часто бывало, оставлял все на Роджерса. Дэниел Гуггенхайм тем временем предпринял несколько смелых шагов. Он привлек в свою команду спекулянта Уильяма К. Уитни, который женился на сестре Оливера Х. Пейна, крупного акционера Standard Oil. У Уитни был спекулятивный капитал, который можно было потратить. Далее Гуггенхайму улыбнулась удача. Забастовка вывела из строя ряд предприятий American Smelting & Refining Company, что сделало траст временно уязвимым. Дэн Гуггенхайм воспользовался этим обстоятельством, выпустив на рынок кучу свинца и вынудив трест продавать его ниже себестоимости. Дэн начал скупать акции A S & R. В декабре 1900 г. траст сделал Дэну Гуггенхайму еще одно предложение выкупить его, но на этот раз траст вел дело от слабости. Гуггенхайм знал об этом и воспользовался этим. Он объявил, что будет продавать за 45,2 млн. долл. И за эту цену трест получит все имущество Гуггенхайма, кроме самых лучших — колорадских и мексиканских рудников и геологоразведочной компании. Вместе с остальными объектами доставались и Гуггенхаймы. Таким образом, Американская плавильная и перерабатывающая компания сразу стала компанией Гуггенхаймов. Дэниел Гуггенхайм стал президентом, а четверо других Гуггенхаймов вошли в совет директоров. Все произошло настолько быстро, что казалось ловкостью рук.

Ошеломленные, Роджерс и Льюисоны поняли, что произошло «невозможное». Выкупив Гуггенхаймов, они одновременно поставили Гуггенхаймов во главе компании. Селигманы на этот раз были в восторге; они возглавили синдикат, который вывел на рынок первую эмиссию A S & R — размещение по номиналу привилегированных акций на сумму 40 млн. долларов, которые были проданы с большой легкостью.

Теперь группа Роджерса-Льюисона попыталась нанести ответный удар. Они наняли Дэвида Ламара, одного из нескольких спекулянтов, получивших титул «Волк с Уолл-стрит», и велели ему снижать цену на акции A S & R до тех пор, пока компания не будет разрушена. Но у Гуггенхаймов был Уитни, который был не менее влиятельным спекулянтом, чем Ламар, и которому было предписано делать все наоборот. В итоге битва двух спекулятивных волков закончилась практически вничью. Акции упали всего на семь пунктов, и Гуггенхаймы устояли. Далее Роджерс и Льюисоны обратились в суд. Закон, конечно, был в пользу группы Роджерса, но когда Гуггенхаймы предложили пойти на компромисс, результат компромисса, похоже, оказался еще более благоприятным для Гуггенхаймов. Когда дым от судебного процесса рассеялся, председателем совета директоров American Smelting & Refining Company был Даниэль Гуггенхайм, казначеем — его брат Саймон, а еще три брата по-прежнему входили в совет директоров.

Получение контроля над A S & R стало величайшим событием в карьере Гуггенхаймов. Он сделал их мировыми королями горнодобывающей промышленности, и с тех пор состояние Гуггенхаймов росло с той самовоспроизводящейся силой, которой часто обладают деньги. Адольф Льюисон тем временем все еще владел своими акциями A S & R. То, что он проиграл битву, казалось, не имело никакого значения. В какой-то решающий момент он просто потерял к ней интерес. Он не был таким уж приобретателем. Кроме того, он был слишком занят тем, что тратил и наслаждался своими миллионами.

Финансовые историки называют борьбу Гуггенхайма и Льюисона за контроль над медной промышленностью «битвой эпических масштабов». Но с точки зрения того, как весело обе семьи распорядились своими состояниями впоследствии, кажется, что все это было просто забавой.

В Нью-Йорке вальс и два шага постепенно вытеснялись с танцплощадки регтаймом таких танцев, как индюшачья рысь, медведь-гризли, объятия кролика и латиноамериканский Maxixe. Вскоре под свист стали подниматься женские юбки, а на шляпах размером с зонтик появились чучела птиц. Даже «знатные люди», как утверждалось, появлялись в брюках с пегим верхом, ботинках с двумя пуговицами и шлепанцах.

Точнее, некоторые выдающиеся люди. Гуггенхаймы отказались быть лидерами моды и остались консерваторами, одной ногой стоящими в XIX веке. Шел последний из грандиозных балов миссис Астор — балов, в которых публика все равно не принимала участия. Но балы и друзья миссис Астор выполнили свою функцию. Если нееврейское общество в Нью-Йорке, казалось, становилось все более раздробленным и корыстным, то еврейское общество могло успокоить себя тем, что оно становится все более солидным и ответственным. «Общество миссис Астор, — писал один из собравшихся, — было совсем не таким, как наше. Можно сказать, что ее общество было противоположным. Ее общество было основано на публичности, показухе, жестокости и стремлении. Наша же была основана на семье и спокойном наслаждении любимыми людьми». Это разумная оценка. Исключительность была взаимной и обоюдоострой. Если языческое общество предпочитало быть ярким, то еврейская толпа была незаметной.

«Незаметность» вообще стала ключевым понятием в жизни немецких евреев. Именно для того, чтобы быть незаметными, Мейер и Барбара Гуггенхайм, а также многие другие отказались от ортодоксальности своих родителей, стали реформированными (или менее заметными) евреями и присоединились к немецкому еврейскому храму Эману-Эль. Чтобы быть незаметными, многие Гуггенхаймы поселились в больших, но безымянных особняках в менее фешенебельном Вест-Сайде. Незаметность была синонимом благопристойности. Если Мейер Гуггенхайм проезжал по парку в санях или карете, он ехал один, сам управляя вожжами, избегая демонстративного присутствия кучера и лакеев. Существовало почти эмпирическое правило: чем богаче человек, тем более приличным и незаметным он старался быть [40] .

Конечно, с таким состоянием, как у Гуггенхаймов, быть незаметным было трудновато. Кроме того, в случае с Гуггенхаймами сказывалась их невезучая способность создавать скандалы. 1900 год стал в Америке началом нового отношения к любви и сексу. Это была эпоха содержанок, и, естественно, предполагалось, что у каждого состоятельного мужчины есть такая женщина. (Газеты посвящали целые метры болтливой прессы тому или иному джентльмену из знатной семьи, который был «мельком» замечен с той или иной «фигуристой мисс» или «пушинкой». Общество, как языческое, так и еврейское, гудело от перешептываний о «любовных романах», «любовницах» и любовниках. Похоже, это касалось даже маленьких детей, ведь маленькой Пегги Гуггенхайм было всего семь лет, когда она сказала своему отцу Бенджамину: «Папа, у тебя, наверное, есть любовница, раз ты так часто ночуешь дома» — и была изгнана из-за обеденного стола.

Барбара Гуггенхайм умерла в 1900 г., и вскоре после этого появилась женщина по имени Ханна Макнамара, сорока пяти лет, которая заявила, что была любовницей Мейера в течение двадцати четырех лет, обвинила его в нарушении обещания и потребовала 100 000 долларов в качестве компенсации. Мейер отрицал все, включая ее утверждение о том, что она была домашней прислугой в доме Гуггенхайма. Он пошел настолько далеко, что предложил вознаграждение в размере 10 000 долл. тому, кто когда-либо видел его в присутствии истицы, и иск был отозван. Тем не менее, этот эпизод оставил впечатление, что семидесятилетний старик Мейер был грабителем, а Пегги Гуггенхайм в своей автобиографии писала: «Когда умерла моя бабушка, за дедом ухаживала его кухарка. Она, должно быть, была его любовницей». Пегги основывала это утверждение на том, что однажды видела, как кухарка «плакала обильными слезами», когда старый Мейер Гуггенхайм был болен.

Между тем у отца Пегги действительно было несколько любовниц (некоторые из которых после его смерти предъявили постыдные требования к его имуществу). Одна из них, формально называвшаяся «массажисткой», жила в его нью-йоркском доме; к подругам Бенджамина, очевидно, терпимо относилась его жена Флоретта. Другой была маркиза де Серутти, которую он содержал в Париже и всегда называл «Т.М.». (от The Marquise). Однажды, совершая свою обычную утреннюю прогулку в Булонском лесу, Бен и Флоретта Гуггенхайм столкнулись с Т.М., которая тоже гуляла. На ней был элегантный костюм, полностью сшитый из меха ягненка, и Флоретта отругала Бена за такую экстравагантность. «Вы совершенно правы, дорогая», — сказал Бенджамин и, чтобы поступить правильно, дал ей денег на покупку такого же костюма из ягненка для себя. (Флоретта, будучи практичной женщиной, взяла деньги и пополнила ими свой портфель акций). Хотя все остальные, в частности семья Флоретты, Селигманы, были в шоке от похождений Бена Гуггенхайма, он скорее наслаждался своей репутацией бабника. Однажды он сказал своему четырнадцатилетнему племяннику: «Никогда не занимайся любовью с женщиной до завтрака по двум причинам. Во-первых, это утомительно. Во-вторых, в течение дня ты можешь встретить другую, которая понравится тебе больше».