Чтение онлайн

С самого начала войны в 1914 году Kuhn, Loeb прекратила прямое или косвенное финансирование любых сделок в пользу Германии или ее союзников. В конце лета 1915 года, после того как Шиффы вернулись домой из Бар-Харбора, в Нью-Йорк прибыл финансовый волшебник Великобритании лорд Руфус Рединг в качестве главы англо-французской комиссии, надеясь договориться с банкирами с Уолл-стрит о предоставлении союзникам кредита. Отто Кан и Морти Шифф посчитали, что это отличный момент, чтобы навсегда развеять все представления о симпатиях фирмы к Германии и заставить Kuhn, Loeb решительно выступить на стороне союзников. Встретившись с лордом Редингом, Кан и Морти заверили британца, что для Франции и Англии может быть получен кредит на сумму до 500 млн долларов США, причем без залога. Молодые люди сообщили Редингу, что, хотя они и выступают за то, чтобы Kuhn, Loeb взяла на себя организацию займа, но, конечно, перед окончательным согласованием необходимо проконсультироваться со старшим партнером.

Когда Кан и Морти обратились к Джейкобу Шиффу, тот отреагировал характерно. Он одобрил бы заем в полмиллиарда долларов при одном условии. Союзники смогут получить свои деньги, если министры финансов Франции и Великобритании дадут Якобу Шиффу письменное заверение, что «ни один цент из средств займа не будет передан России».

Это было похоже на Морти и бильярдный стол. Партнеры Шиффа были в шоке. Нельзя было во время войны предлагать деньги такого размера одному союзнику за счет другого. И снова условие Шиффа оказалось невыполнимым. Лорд Рединг вежливо ответил, что, хотя он и понимает мотивы г-на Шиффа, «ни одно правительство не может принять условия, дискриминирующие одного из его союзников в войне». Когда ответ Рединга был получен, в комнате партнеров Kuhn, Loeb была быстро созвана встреча. Г-н Шифф величественно поднялся и сказал: «Я не могу оказать помощь тем, кто в лютой вражде мучил и будет мучить мой народ, какие бы прекрасные профессии они ни делали в трудную минуту. Я не могу пожертвовать своими глубочайшими убеждениями. Это дело моей совести».

Все, кто знал его, понимали, что он имеет в виду. Он снова и снова отказывался участвовать в займах, в которых участвовала царская Россия. Он предсказывал, а фактически поощрял революцию в России. Он способствовал тому, что Россия проиграла войну с Японией. В знак протеста против массового убийства российских евреев в Одессе в 1905 году он обратился к президенту Рузвельту с просьбой призвать Конгресс к действиям против царского правительства и добился того, что Рузвельт написал личное письмо царю. После выступления Якоба наступило короткое молчание. Затем он предложил уйти из Kuhn, Loeb, чтобы не быть связанным с займом. Разумеется, его предложение об отставке было немедленно и единогласно отвергнуто. Лорду Редингу фирма направила короткую записку, в которой просила освободить ее от участия.

Вечером, выходя из офиса, Отто Кан с сожалением сказал Морти: «Старик сегодня был великолепен, но подожди, пока ты увидишь утренние газеты». Конечно, заголовки газет гласили:

KUHN, LOEB, GERMAN BANKERS,

ОТКАЗЫВАЮТСЯ ПОМОГАТЬ СОЮЗНИКАМ

Как будто на дверь Kuhn, Loeb повесили похоронный венок. Если реакция в Нью-Йорке была шокированной и молчаливой, то реакция в Лондоне была гневной и шумной. В одночасье имя Kuhn, Loeb стало неупоминаемым в любом городе. Двери по обе стороны Атлантики, которые до этого были открыты, внезапно закрылись.

Казалось, Отто Кан должен был что-то предпринять. Конечно, никто не мог с полным основанием назвать его прогермански настроенным. Уже с 1907 года Кан котировался как эксперт по европейским делам, а в своих выступлениях выражал сожаление по поводу того, что Германией «постепенно овладевает демоническое, навязчивое поклонение силе и стремление к мировому господству». Немецкий народ, по его словам, был «введен в заблуждение, развращен и систематически отравлен прусским правящим классом, его сознание извращено, а моральные устои сгнили». Еще мальчиком в Мангейме он видел, как прусский дух «безжалостно разрушает старую Германию, которая была мне дорога, с которой я был связан кровными узами, приятными воспоминаниями и заветными чувствами». Во время последующих поездок в Германию он наблюдал то, что он называл «зловещей трансмутацией», которую пруссачество произвело в Германии и которая, по его мнению, представляла угрозу для всего мира. Кан читал Шопенгауэра и Ницше и лучше, чем большинство американцев, понимал некоторые доктрины — «воля к войне, воля к власти и воля к превосходству», — которыми руководствовалась немецкая мысль. Осенью 1914 г. он приказал Гатти-Касацца исключить все немецкие оперы из репертуара Метрополитен на время европейской войны, и его целью было, прежде всего, прекратить исполнение произведений Вагнера, которые, по его мнению, «перевели философию Ницше «Ubermensch» на язык, вызывающий тревогу и понятный даже неграмотным». Это было нелегко сделать, ведь музыка Вагнера была, пожалуй, самой большой его любовью. И, наконец, конечно, нелегкой была его собственная антинемецкая позиция. Как и у Феликса Варбурга, и у многих других американцев немецкого происхождения, выступавших за союз, у Отто Кана были друзья и родственники в Германии и в немецкой армии.

Например, его сестра была замужем за человеком по имени Феликс Дойч, который возглавлял одну из крупнейших в Германии корпораций коммунального хозяйства. В марте 1915 г. Кан написал своему шурину письмо, в котором выражал сожаление по поводу объявления войны Германии, считал, что Германия спровоцировала войну, и что «изнасилование Бельгии» заставляет его стыдиться того, что он немецкого происхождения. Дойч ответил отрывисто и неприязненно, и это побудило Кана написать Дойчу письмо на двадцати трех страницах, в котором он изложил все свои чувства. Письмо, на написание которого ушло четыре дня, показывает его как стилиста особой силы. Он обвиняет пруссачество в том, что оно выбросило за борт все, что цивилизация и гуманитарный прогресс веков сделали для уменьшения жестокости, ненависти и страданий, порождаемых войной, и для защиты некомбатантов от ее ужасов... Нарушение невинной Бельгии, вопреки торжественным договорам, и невыразимое обращение с ее народом, бомбардировка без предупреждения открытых мест (которую первой стала практиковать Германия), разрушение великих памятников искусства, принадлежащих всему человечеству, ужас «Лузитании», разрывы мин, применение отравляющих газов, вызывающих смерть от пыток или неизлечимых болезней, захват заложников — таковы факты, которые невоюющие страны предъявляют Германии. ... Подобные слова и идеи ваши представители встречают с презрением, называя их пустыми фразами и сентиментами. Если это только фразы, то вся борьба мира за подъем в течение бесконечных лет была основана на сентиментальности».

Толстое письмо Кана к Дойчу было замечено французским цензором, который в ходе обычной проверки вскрыл его, чтобы посмотреть, что же говорит великий американский финансист великому немецкому промышленнику. Вскоре он понял, что у него есть нечто, возможно, очень важное. Он скопировал письмо, отправил оригинал дальше, а копию передал министру информации Франции. Оттуда оно попало в Англию, и очень скоро копия письма Кана оказалась в каждом иностранном ведомстве союзников. Выдержки и перепечатки на немецком языке в массовом количестве вскоре стали одним из основных элементов пропаганды союзников и разбрасывались над Германией с самолетов. Кан поначалу был не очень доволен таким развитием событий, поскольку не предполагал использовать свое письмо к шурину в качестве антигерманской листовки. Однако вскоре после отказа Якоба Шиффа от участия в займе союзников Кан, пытаясь хоть немного снять с Kuhn, Loeb нависшую над ними тень, разрешил опубликовать свое знаменитое письмо в газете New York Times.

Он продолжил свою работу по выводу фирмы из неудачного положения. И он, и Морти Шифф попросили сделать частные взносы в счет займа союзников — Кан внес 100 тыс. долларов, и это тоже помогло. Кан, который всегда был англофилом и до сих пор является британским подданным, в течение нескольких лет содержал в Лондоне большой дом St. Dunstan's в Риджентс-парке, который имел четырнадцать акров сада и территории и являлся одним из главных достопримечательностей английской столицы. Во время принятия Якобом Шиффом решения об отказе в кредите в окна St. Dunstan's бросали «соды земли», и теперь Кан решил сделать определенный ход, чтобы привлечь на свою сторону общественное и финансовое сообщество Англии.

В настоящее время лондонская газета «Таймс» сообщает:

Король и королева проявляют большой интерес к завершенным мероприятиям по обеспечению благосостояния офицеров и солдат обеих служб, потерявших зрение во время войны. Эта программа находится в ведении Комитета слепых солдат и моряков, председателем которого является г-н К. Артур Пирсон.

Г-н Отто Кан щедро предоставил в распоряжение комитета общежитие Святого Дунстана, на территории которого будет оборудован клуб под открытым небом, где слепых, желающих жить в деревне, будут обучать птицеводству, работе в саду и на ферме, ориентированию на местности, маркетингу, спорту и играм.

К осени 1915 г. в приюте Святого Дунстана обслуживалось 130 слепых британских ветеранов, и в адрес Отто Кана посыпались поздравления. «Вы, безусловно, понравились всем по эту сторону воды», — говорилось в одном из писем. «Ни одно дело, сделанное американцем, не было столь заметной и эффективной помощью, как превращение больницы Святого Дунстана в госпиталь и учебное заведение для слепых», — писал другой.

Справедливости ради следует отметить, что не все связи Отто Кана с общественностью проходили так гладко. По мере того как его богатство росло до размеров Кроза, любовь Отто Кана к величественным особнякам стала чрезмерной. Помимо St. Dunstan's, у него была итальянская вилла в Морристауне, штат Нью-Джерси, и не менее трех домов на Восточной Шестьдесят восьмой улице. Однако он собирался продать эти три дома и построить свой огромный дом на Пятой авеню, 1100, прямо по соседству с Варбургами, и, как будто одного загородного дома было недостаточно, он строил еще один в Колд-Спринг-Харборе, на Лонг-Айленде. Якоб Шифф, ругавший Варбургов за показное поведение, сдался, когда дело дошло до Кана. В итоге строительство дома Кана на Лонг-Айленде заняло у рабочих и садовников два года. Дом был выполнен в нормандском стиле, имел форму буквы H и требовал 125 человек прислуги. По размерам он почти не уступал старому отелю Grand Union в Саратоге. Столовая в георгианском стиле вмещала двести человек, а комнат для гостей было так много, каждая с утопленной ванной, что к каждой двери была прикреплена небольшая картотека (из чистого серебра), чтобы слуги могли следить за гостями, а гости — друг за другом. На многие мили простирались сады и акры теплиц. В период затягивания поясов в военное время, дефицита и общей экономии дом в Колд-Спринг-Харборе подвергся широкой критике.

Тем временем знаменитое письмо Феликсу Дойчу сделало Кана востребованным как антинемецкого памфлетиста. В детстве он хотел стать драматургом и с радостью взялся за перо. Ему лучше всего удавались инвективы, и в его аллитерационной полемике речь шла о «коварных заговорщиках... архитекторах анархии... нарушителях международного права». Германия, писал он, виновна в «преступлении, нагроможденном на преступление, в отвратительном попрании законов Божьих и человеческих». В Германии его нападки достигли цели, и в настоящее время против Отто Кана ведется согласованная немецкая пропагандистская атака. Его называли «предателем... изменником... изменником и разлагателем немецкой морали». И неизбежно вместе с этими нападками поднялась волна антисемитизма, которая, конечно же, захлестнула и бедного Якоба Шиффа. Теперь его очерняли и в США, и в Германии. Такие люди, как Отто Кан, заявило немецкое правительство, не более квалифицированы для выступления от имени союзных держав, чем Якоб Шифф — от имени Германии. [53] Эти люди, заявили представители кайзера, были евреями — «чужаками, людьми без родины, лишенными всех чувств, кроме любви к деньгам». Не падая духом, Отто Кан продолжал писать эссе и выступать с речами.