Чтение онлайн

При всем этом беличьем коллекционировании Эби был неудовлетворен, беспокоен. Во время Первой мировой войны у него случился нервный срыв, от которого он так и не смог полностью оправиться, и, по словам членов семьи, у него развился ряд «фобий», одной из которых были другие Варбурги. Он винил Варбургов в том, что был евреем, — вполне разумный вывод — и был убежден, что два его брата-американца, Феликс и Пол, ставшие такими богатыми благодаря бракам с Лоебами и Шиффами, поступают с ним несправедливо в финансовом смысле. Все свободное от коллекционирования время он тратил на написание длинных и горьких писем родным, в которых излагал свои претензии. Бывало, что одно упоминание о братьях приводило его в неконтролируемую ярость, и в такие моменты только мягкосердечный Феликс, которого он очень любил, казалось, мог его успокоить. «Создавалось впечатление, — задумчиво говорит один из членов семьи, пытаясь разгадать бедного Аби, — что он ненавидел быть Варбургом и в то же время не мог избавиться от того факта, что он Варбург». Аби умер в Гамбурге в 1929 году. Его жене, Марии, удалось несколько лучше сохранить свою часть смешанного брака. Наблюдая за приходом Гитлера к власти, она начала потихоньку организовывать вывоз коллекций мужа в другие места. Через американского консула в Берлине племянник Аби, Эрик Варбург, организовал отправку материалов в Англию. Потребовалось 535 ящиков на двух небольших пароходах «Гермия» и «Джессика», чтобы доставить коллекции Аби по Эльбе, через Северное море в Темзу, где они составляют основу библиотеки Института Варбурга при Лондонском университете. Во время погрузки вдова Аби, Мэри, угощала чаем и бутербродами на пристани упаковщиков, которые были настроены антинацистски.

Еще одним джентльменом, состоящим в смешанном браке, был Джимми Шпайер, наследник нью-йоркской компании Speyer & Company своего дяди Филипа. Как и Эби Варбург, Джимми Спейер никак не мог определиться, по крайней мере, с тем, насколько он еврей. Шпайер был маленьким, щеголеватым, с накрахмаленными воротничками и довольно колючим человеком. Он настолько гордился своим именем, что никогда не позволил бы своей фирме занять более низкую позицию, чем чья-либо другая, при получении кредита, и это тщеславие Шпайера к 1920-м годам привело к некоторому снижению могущества фирмы. Тем не менее он занимал офис с высокими потолками в здании на Пайн-стрит, построенном по образцу флорентийского Палаццо Пандольфини, и управлял из него патрицианским банковским домом, состоящим из одного человека. Личный облик г-на Спейера был настолько старосветским, настолько континентальным, что казался прямо-таки экзотическим. Он был настолько ярко выраженным европейцем, что казалось маловероятным, чтобы он вообще интересовался американскими вещами. Тем не менее, именно он стоял у истоков создания Музея города Нью-Йорка — красивого колониального здания на верхней Пятой авеню, где хранится самая восхитительная в городе коллекция американских экспонатов. Он был директором больницы Mount Sinai, постоянным жертвователем на еврейские благотворительные организации, а также выдающимся критиком клубов и школ, где практиковалась расовая или религиозная дискриминация. Тем не менее, он был членом клуба Racquet Club, где другие евреи не принимались даже в качестве гостей членов клуба. Гордость за свою фамилию Шпейер привела к тому, что по королевскому указу он создал несколько искусственных Шпейеров. Однажды, обедая со старым кайзером Вильгельмом (таков был старосветский Джимми Шпайер), г-н Шпайер упомянул о своем огорчении по поводу отсутствия сыновей, которые могли бы продолжить род. «Но ведь во Франкфурте наверняка остались Шпайеры», — сказал кайзер. «Ни одного», — печально ответил Шпейер. «Так не пойдет», — сказал кайзер. «Во Франкфурте всегда должен быть Шпейер!» И тогда кайзер присвоил зятю Шпейера, Эдуарду Бейту, титул, разрешив Эдуарду добавить к своему имени «фон Шпейер». Это был облагораживающий «фон», которого не было даже у таких благосклонных «придворных» евреев, как Альберт Баллин.

Загородный дом Джимми Шпейера на Гудзоне назывался «Вальдхайм», но женился он на язычнице Эллин Принс, чья родословная восходила к колониальным временам. Он так гордился происхождением своей жены, что в своем списке «Кто есть кто» указал имена ее родителей (включая девичью фамилию матери). А вот имена своих собственных родителей, Эдуарда Гумперца и Софи Рубино Шпейер, он опустил.

В то время как некоторые участники дискуссии, казалось, не были уверены, заявлять ли о своем еврейском происхождении, другие были настроены вполне определенно. Одним из них был Говард Гудхарт, сын миссис Хэтти Леман Гудхарт. В свое время он выдвинул теорию, согласно которой он является прямым потомком Филона Иудея, греко-иудейского философа 20-х годов до н.э. Причина такого мнения Гудхарта была проста. Он считал, что со сменой поколений — по крайней мере, среди евреев — некоторые имена появляются вновь, хотя их написание несколько изменяется. Тот факт, что его отца звали Филипп Дж. Гудхарт, убедил Говарда в том, что все началось с Филона Иудея. Чтобы укрепить связь с Филоном, если не доказать ее, Гудхарт за определенную плату нанял профессора Гуденау из Йельского университета для написания книги о Филоне. Хотя книга не стала большим бестселлером, она понравилась Гудхарту, и он подарил ее всем своим друзьям.

«Гольф», как было модно его называть, начинал доминировать на спортивной сцене высшего класса. Вместе с гольфом появился загородный клуб, и вскоре клуб «Хармони» уступил свое звание самого модного еврейского клуба загородному клубу «Сенчури» в Уайт-Плейнс. В течение многих лет «Век» был почти исключительно немецким клубом, в котором действовало неписаное правило, запрещающее посещение «восточных». Кроме того, это был почти исключительно клуб Уолл-стрит, с несколькими, как говорили, «символическими Гимбелами» из мира обычной торговли. Только в последнее время социальный состав «Века» начал меняться, но до сих пор проводится различие между евреями «Века» и евреями гольф-клуба Sunningdale в Скарсдейле, который многие немецкие евреи считают несколько приезжим.

В двадцатые годы в толпе появились семьи, которые хотели несколько расширить свои социальные горизонты и не терпели еврейских загородных клубов. Например, Морти Шиффу больше нравился клуб Piping Rock, один из самых элегантных клубов для неевреев на Лонг-Айленде. В Century он практически не появлялся. Другие семьи попадали в странные ситуации. Леманы, Варбурги, Строки, Иттлсоны, Стралемы и Селигманы в двадцатые годы стали проводить зиму в Палм-Бич (нет нужды говорить, что эта публика решительно избегала еврейской мекки — Майами-Бич), где они комфортно общались в кругах язычников, не получая при этом приглашения вступить в элитный христианский клуб Everglades. В то же время Генри Селигман, хотя и не был принят в Everglades, но из своего летнего дома в Элбероне был приглашен в столь же элитный и столь же христианский гольф-клуб Deal Golf Club, что дало повод заметить, что Генри был «сезонным евреем». На Лонг-Айленде глянцевый клуб Maidstone и более скромный яхт-клуб Devon считаются клубами для неевреев. Однако одна нью-йоркская семья, отвергнутая клубом Century, сменила имя, обратилась в Maidstone и была принята, причем в чужой кукурузе дела шли гораздо лучше.

Поместье Отто Кана в Морристауне примыкало к территории Морристаунского клуба высшего класса (и нееврейского), в который Кан не был приглашен. В какой-то момент клуб пожелал расширить свое поле для гольфа и спросил у Кана, не согласится ли он продать несколько сотен акров земли. Кан, обладая прекрасным чувством связи с общественностью и любовью к грандиозным жестам, заявил, что с радостью отдаст клубу любую землю, которая ему понадобится. Ошеломленный, клуб согласился, а затем с чувством вины решил, что лучше попросить г-на Кана вступить в клуб. Так и произошло, и Отто Кан с радостью согласился, хотя один из членов клуба позже заметил: «Он был джентльменом. Он так и не пришел».

Примерно в это же время дочь Адольфа Левисона Адель, вышедшая замуж за сына Майера Лемана Артура, внесла свое имя в нью-йоркский социальный реестр.

Стало казаться, что набожное и благочестивое еврейство Якоба Шиффа имело под собой основания. Что бы он сам подумал об этих увлечениях? Со своей философией Pflicht und Arbeit — долг и работа — он был совестью немецкой еврейской толпы. Но его больше нет.

J. & W. Seligman & Company, несмотря на то, что ее затмили сначала Kuhn, Loeb, а затем Lehmans, которым Селигманы продали свое здание, все еще продолжала вызывать моменты финансового ажиотажа. В 1910 г. давний соперник Джозефа Селигмана, Дж. П. Морган, был уже пожилым человеком, который все чаще позволял другим принимать решения и вести свои дела, и одним из них был Джордж В. Перкинс, который громко рассмеялся, когда «прозорливый олух» по имени Уилл Дюрант сказал ему, что однажды на дорогах Америки будет уже пятьдесят тысяч автомобилей. С криком «Невозможно!» Перкинс выгнал Дюранта из офиса. Это было очень плохо для Моргана, потому что Дюрант еще больше снизил свои амбиции и приблизился к селигманам.

Созданная Дюрантом корпорация General Motors уже поглотила несколько отдельных компаний — Buick, Oldsmobile, Cadillac и еще около двадцати. Но даже «селигманы», возможно, потому, что знали о неприятии Моргана, поначалу отнеслись к этому настороженно. Они согласились взять на себя Дюранта, но на невероятно жестких условиях. В обмен на андеррайтинг облигаций GM Дюранта на сумму 15 млн. долл. [61] банкиры потребовали, чтобы Дюрант предоставил в качестве залога все активы своей компании, а также передал контроль над советом директоров группе Селигмана. Дюрант также хотел получить 2,5 млн. долл. наличными, и для этого селигмановцы заставили его предоставить в качестве залога акции на сумму 4 млн. долл. и начислили 6% годовых на пять лет. О том, насколько шатким считалось предприятие Дюранта, свидетельствует тот факт, что юристы, готовившие документы по сделке, снизили свой обычный гонорар менее чем наполовину, чтобы получить в качестве вознаграждения не акции, а деньги.

Это было в 1910 г. Три года спустя Альберту Штраусу, который вместе со своим братом Фредериком [62] был одним из первых несемейных партнеров Селигманов и вошел в совет директоров General Motors, предложили 30 долл. за акцию за его обыкновенные акции General Motors. Штраус отказался от продажи, а Селигманы остались при своих. К концу войны, в 1919 г., первоначальные обыкновенные акции GM продавались по цене 850 долл. за штуку.

Не слишком прозорливая оценка автомобильной промышленности, данная Домом Моргана, часто называется причиной того, что Ford Motor Company в течение многих лет отказывалась выходить на биржу. Акции автомобильных компаний того времени считались настолько спекулятивными, что «только еврейские банки могут ими заниматься», а это не устраивало Генри Форда-старшего, ярого антисемита. Тем не менее ведущий банкир-язычник Морган не стал встречаться с Фордом. Именно в газете Dearborn, Michigan, Independent, которую контролировал Форд, он впервые в Америке опубликовал «Протоколы сионских старейшин» — подложный документ, якобы подготовленный на международной конференции евреев и масонов и излагающий их планы по захвату мира. (Это была доказанная фальшивка, которую удалось обнаружить у русского писателя-антисемита, жившего в Кишиневе во время погромов). В результате этого большинство евреев еще много лет не покупали автомобили Ford.

И все же после смерти Генри Форда именно еврейский банк Goldman, Sachs & Company первым выпустил акции Ford и под руководством Сиднея Вайнберга разработал сложную конструкцию Фонда Форда. Сегодня Вайнберг является главным финансовым советником Генри Форда II и входит в совет директоров Ford Motor Company. Ирония судьбы высоких финансов не прекращается. Там, где можно сделать большие деньги, многое можно простить.

Между тем отдельные члены семьи Селигман, которые всегда называли миссис Астор и ее окружение «бабочками», сами начинали проявлять некоторые странные черты, напоминающие бабочек. Мужчины семьи, похоже, предпочитали быть джентльменами на отдыхе, а не работать, а некоторые дамы посвящали себя хозяйству с той же усердностью, что и миссис Астор. Например, миссис Генри Селигман, жена сына Джесси. Бывшая Адди Уолтер, она была двойной Селигман: сначала она вышла замуж за сына Джозефа Дэвида, а после его смерти — за его двоюродного брата. Все двадцатые годы в ее домах в Элбероне, Палм-Бич и на Восточной Пятьдесят шестой улице проходили торжественные вечеринки. У нее был дворецкий Де Витт (не путать с Де Виттом Селигманом, другим двоюродным братом ее мужа), который, как она любила говорить, «установил стандарт для целого поколения» немецких еврейских семей. Он стоял у подножия лестницы, и прибывающие гости научились бояться его ледяного неодобрительного взгляда. Когда Адди Селигман умерла — в самый разгар депрессии в 1934 г. и на пике своей развлекательной карьеры, — только ее обеденные тарелки, не считая чашек, блюдец и суповых мисок, принесли на аукционе 2 660,92 долл. Де Витт, ставший миллионером благодаря чаевым, которые он получал от гостей, ушел на пенсию.