Чтение онлайн

– Ваша дочь Доротея ведь тоже художница?

– Да. Ей сейчас тридцать лет. Живет в основном в Афинах. Она профессионально работает. Часто и подолгу гостит у меня в имении... Путешествует по всем континентам, где проходят ее выставки.

Скупой солдатский быт

– Пожив в Америке, вы, наверное, стали заядлым автомобилистом?

– Какой же русский не любит быстрой езды, - будучи подшофе, хочется куда-то нестись, забыв обо всем на свете... Поэтому я сам себя уговорил обойти автошколу стороной. Так что машину я сам просто не вожу. Вот - Сара меня возит.

– А машина у вас какая?

– У меня машины нет... Сара, Сара! Твоя как называется?

– "Тойота-кэмри", - кричит она из другой комнаты.

– Вы одеваетесь по-особенному, не как все. Чувствуется, что ваши туалеты не случайны. Мне кажется, что вы не можете не заниматься дизайном одежды...

– Да, занимаюсь, но не очень много. В основном для себя. Фуражка, мои парадные сапоги, галифе, куртка со вставками из кожи - все это мой дизайн. Для Сары я придумал пальто. А сделано это в ателье Бориса Чемери, в Нью-Йорке, все в одном экземпляре. Брайтонские дамы хотели это пальто растиражировать ("и мы такое хотим!"), но я вовремя вмешался.

– А вот эта черная спецовка, что сейчас на вас, тоже ваш дизайн?

– No, no. Это обыкновенная солдатская форма, по-моему десантная. Она очень удобна. Много карманов, и цвет черный - грязь малозаметна. У нас там в горах живет много ветеранов вьетнамской войны и все так одеваются. Такую форму у нас на каждом шагу продают, она удобная и дешевая.

– А как насчет Валентино, Сен-Лорана?

– Нет, я туда нос никогда не совал, мне это чуждо. Они сами по себе, я сам по себе. Вот мой галерейщик Серж Сорокко разодевается в самых модных магазинах, он у нас пижон - это меня слегка потешает.

– Костюм, галстук?

– Вот это я терпеть не могу. Но иногда приходится даже смокинг надевать. Как-то мне позвонили из российского посольства - зная, что я всюду хожу в "зеленке", - и вежливо говорят: "Михаил Михайлович, мы знаем, что вы к одежде относитесь по-особому, но на приеме, куда вы приглашены, будут Ельцин и Клинтон. Все во фраках придут, ну и вы уж, пожалуйста, арендуйте". Ну и пришлось нарядиться!

– Насколько вы вообще привязаны к роскоши?

– Я всегда живу просто, как солдат. Человек я довольно непритязательный, надо мной из-за этого даже смеются. Любимая моя еда - черный хлеб и селедка. Бифштекс, картошка... Пивали мы все, от одеколона до "Дом Периньона", но привычки к роскоши у меня быть не может.

Трудно сказать...

– Никто вам не поверит, если вы скажете, что никогда не задумывались о том, возвращаться в Россию или нет.

– В Россию?.. Ну, если б мне было лет тридцать... Я с удовольствием наезжаю в Россию, да. Но вернуться насовсем, снова с чем-то бороться - зачем это мне? Да и всего в Россию не перетащишь. Одни только мои макеты книг, наброски и репродукции, необходимые мне для работы, на сегодняшний день занимают семь тысяч квадратных метров. А связи с западными институтами, с учеными? Нет, я могу больше помочь России, живя на Западе. Печатать в России книги, издавать журналы...

– Вы можете назвать самое доброе дело, которое вы сделали в жизни?

– Трудно сказать... Допустим, я помогаю инвалидам-афганцам - но это моя естественная потребность. Я могу распропагандировать художника, который мне нравится, помочь издаться поэту, причем необязательно другу, могу издать журнал... Или, бывает, хочешь кому-то дать по физиономии, а не даешь - это ж тоже доброе дело.

– А вызволение советских пленных в Афганистане?

– Ну, это одно из дел. Я занимался и моджахедами. Еще до того, как ими занялись американцы, я сделал аукцион, выручил несколько десятков тысяч долларов и передал их на радио "Свободный Афганистан", чтоб оно вещало на весь мир о той нелепой войне. После я столкнулся с русскими ребятами, побывавшими в плену, понял их трагедию.

– Вы читаете сейчас что-нибудь для души или это прошло?

– Когда выкраиваю немного времени, то да. По-русски. Философия, психология, искусствоведение, поэзия. Любимый мой поэт - Бродский. Очень люблю Рильке и Рембо, я их не столько читаю, сколько перечитываю. Вообще я не столько читаю, сколько вычитываю (это формулировка одного моего друга).

– Ваши любимые строчки из вашего любимого поэта Бродского?

– Он верил в свой череп, верил.

Ему кричали: нелепо!

Но падали стены. Череп,

оказывается, был крепок,

это из стихотворения о художнике.

– Вот вы сказали, что читаете главным образом по-русски. А языки прочих стран проживания? Вы ими всерьез овладели?

– No, no. Я хотя и говорю по-немецки, по-английски, по-французски, но не могу сказать, что иностранными языками владею блестяще. Мыслю я, конечно, по-русски. В разговоре стараюсь придерживаться классического русского языка, чисто петербуржского стиля. Иногда, правда, иностранные слова проскальзывают, когда расслабишься.

– Известно, что вы человек религиозный. Вот сейчас пост, и как вы?..

– От постов я был освобожден еще в юности, настоятелем Псково-Печерского монастыря отцом Алипием. Когда мы с Женей Есауленко, моим другом, тощие и заморенные, приезжали к настоятелю, он поддерживал наши животы щедрыми дарами из своего холодильника. "Какой, - говорит, - вам пост, вы и так еле на ногах держитесь!" Человека снимают с поста, если он слишком много трудится, также освобождаются странствующие.

В этом монастыре я был когда-то на послушании. Человек я с юных лет довольно религиозный, и было такое юношеское желание - уйти в монастырь от суеты мирской, от коммунистической...

– Ушли бы - иконы бы там писали...

– Одна из самых высочайших задач художника - написать образ. И тема распятого Христа. К ней я иногда тайком подкрадываюсь. Но это безумно сложно для меня - пока. Скажу без ложной скромности: сегодня я не чувствую себя подготовленным к этим высоким сюжетам...

Венеция

Кроме всего прочего, Михаил Шемякин известен как давний любитель и постоянный участник венецианского карнавала. Однажды он зазвал туда и меня. Я написал про карнавал заметку, треть которой была про Шемякина. Вот отрывок:

"...На следующий день - он выдался особенно сырым, дождливым и пасмурным пошли к Шемякину. Он поселился со своей обильной свитой на Campo Arsenale, под совершенно кремлевской, с точно такими же зубцами, стеной красного кирпича. Давний, уж лет тридцать, любитель Венеции, Шемякин тут все знает, не раз выставлялся. Никаких отелей: "В апартаментах выгодней!" - то есть он снимает частную квартиру. Он как раз был дома и раскладывал на столах маски, привезенные из Америки. Маски он снял со своих деревянных скульптур. Шемякин размышлял, прохаживался по комнате в своем камзоле офицера Измайловского полка и дымил.