Чтение онлайн

– Нет, просто одновременно с реформами надо вести просветительскую работу. Чтоб люди, которые принимают решения, учились их принимать на основе новых, правовых стандартов.

– То есть вы и сами понимаете, за что вас не любит начальство? Оно знает, что не надо гнать лошадей, не надо спешить с реформами, когда у нас такое состояние умов. Вы тоже ведь не требуете немедля навести порядок и уповаете на медленный прогресс. Газеты потихоньку будут пописывать про гуманизм, ТВ американскими детективами приучит нас к правам человека - и, гляди, нравы постепенно поправятся, так?

– Да, все должно постепенно делаться. Те же суды присяжных хоть и медленно, но переустраивают среду вокруг. Вслед за ними и простые суды начали исключать из дела доказательства, добытые с нарушением закона, - вот, есть теперь такая процедура! Это культура, это как мытье рук перед едой - приказным порядком не введешь, пока люди сами с этим не согласятся и не примут как свое.

И еще нужна политическая воля. Надо, чтоб царь был освободитель и реформатор и чтоб строго спрашивал с чиновников за подготовку и проведение реформ. А то когда ввели суды присяжных, так я сам ездил по стране, правдами и неправдами выторговывал здания под эти суды. А ведь можно было из Москвы строго приказать! Но - нет, не приказали, сказали - сам выбивай, если тебе надо. И это, заметьте, в лучшие времена президентской заботы о реформе - до того как Филатов с Ореховым нас разогнали.

Конвейер или служение?

– Вы диссидент?

– Да нет... Или, если вам угодно - диссидент в советском понимании этого слова. Тогда диссиденты указывали власти на то, что она должна была соблюдать собственные законы. И я теперь указываю.

– Вы - идеалист?

– Да. В том смысле, что у меня есть идеалы, за которые я сражаюсь. Это, например, идея правды. Верующий ли я? Да, конечно. Если говорить о моих идеалах, то они, собственно, вмещаются в короткой фразе из манифеста Александра Второго: "Да правда и милость царствуют в судах".

Иногда народные заседатели меня спрашивают: "А что будет вам, если мы примем такое-то решение?" Я им отвечаю: "Наши неприятности ничто по сравнению с неприятностями подсудимых. Нас поругать могут, а у них - жизнь отнять".

– Получается, что вы один хороший, а все плохие?

– Не так. Тут важно, как человек относится к правосудию: как к производственному процессу или как к служению. Для части моих коллег дело это некий полуфабрикат, который нужно довести до кондиции, то есть до обвинительного приговора. И побыстрее. На президиуме за день могут рассмотреть шестьдесят дел зараз! Судьи не в состоянии в эти дела вникнуть, и в конечном счете получается, что все решает молоденькая девочка без опыта, без образования - та, что готовит к заседанию бумажки. Это страшный конвейер...

– Обычно судьи в Бога не верят, вы тут в явном меньшинстве.

– Не верят...

– И что, в этом - проблема?

– Нет, это не важно, у атеиста тоже есть совесть.

– Интересная точка зрения! Ну-ка, расскажите, каким же вы видите механизм совести у атеиста?

– Даже у атеиста может быть ответственность перед собой. Когда человек не хочет в своих глазах быть мерзавцем, - вот и механизм.

– Вы ведь не можете вот в этих терминах говорить со своими коллегами служение или конвейер. Вы скажете - "служение", так над вами ведь смеяться будут, а?

– Да, сейчас не всем понятно. Но пройдет время, и будет понятно.

– Вы с ними говорили в таких терминах или нет?

– Нет. С человеком надо говорить понятным ему языком.

– Кто с вами по эту сторону баррикад?

– Масса народу.

– Кто, кто это? Могут ли эти ваши люди принимать решения на высоком уровне?

– Ну это профессора, доктора, адвокаты...

– Вот там на самом верху, где вы вращались, - видели вы настоящих государственных мужей, которые все понимают и делают добрые дела хотя бы тайком, как Штирлиц?

– Что-то не припомню... Хотя... Бурбулис претендовал на такую роль! Но он и справлялся слабо, и еще оказался плохим аппаратчиком: не удержался...

Поэзия

Пашин точно не такой, как все: он не только не пьет и не боится начальников, но еще и сочиняет стихи, которые начал публиковать еще в шестнадцатилетнем возрасте в журнале "Пионер". Пару лет назад у него вышла книжечка под названием "Побег". Автор уверяет, что имел в виду не пенитенциарное, но ботаническое значение слова.

Издатели представили сборник в таких терминах: "Это философская, любовная и, так сказать, судебная лирика".

"Так он вот почему такой смелый! Потому что поэт! Он просто создает себе биографию, ему выгодно лезть на рожон!" - попрекнете вы его.

Что на это ответить? У каждого свободного человека своя причина быть свободным; несвободные тоже, наверно, имеют каждый свое оправдание.

Строки из стихов Пашина

Меня теснят под свист и гам.

Ей-богу, я не лгу,

Что знал тиски, но к жерновам

Привыкнуть не могу.

Талант есть одержимость Богом,

Когда, нездешен и колюч,

В людском сознании убогом

Распишется небесный луч.

В судебном зале та же проза:

Допросы, речи, приговор.

Дух пота и туберкулеза

Сочится сквозь стальной забор.

Россия! Плети и запреты.

Железный обруч на умы.

Страна, где лучшие поэты

Не зарекались от тюрьмы.

И мир проклятьем заклейменных,

Должно быть, с этих давних дней

Не презирает заключенных

И ненавидит их судей.

Смешной чужак в своей земле*

Сквозь строй пускаясь с путь,

Я задыхался. Но в петле

Ни спрыгнуть, ни вздохнуть!

У заплечных мастеров стать и сила вола

Нашу Родину Лубянка изнасиловала.

Не видать мне ни свободы и ни счастья,

Не раздаривать червонцы и букеты,

Потому что мои нежные запястья

Опоясали железные браслеты.

И когда на ветру поразвеется копоть

И с командою "пли!" мы исчезнем во мгле,

Старый прапорщик будет "макаровым" хлопать,

Добивая лежащих на бурой земле.

Сопровождается профессиональным - из другой профессии - примечанием: "Современная практика приведения в исполнение смертных приговоров имеет мало общего с картиной, нарисованной романтическим воображением осужденного".

Финал

– Скажите честно, вы ведь ненавидите власть, которая давит правосудие?

– За что ж ненавидеть? Тигр ест мясо - это нормально.