Чтение онлайн

Небольшая, уютная, мило убранная квартира. Из гостиной дверь в будуар.

Борис Сергеевич с секунду остановился в раздумье. В голове его пробежала мысль: «Если бы кого-нибудь застать. Можно было бы придраться, сделать сцену ревности». Но он тотчас же с горечью подумал, что «к ней ни за что нельзя придраться… Ужасно добродетельная женщина».

Молодой генерал решительно вошел в двери и очутился в хорошенькой комнате, убранной со вкусом и не без роскоши. Все в этой комнате было хорошо знакомо Борису Сергеевичу. Он обвел глазами комнату и почему-то вспомнил, что цветы недавно были подарены им, а обивка мебели, очень изящного рисунка, была куплена по его выбору. «Она непременно хотела. Что тебе нравится, то и мне нравится!

Ах, уж эти влюбленные женщины!»

Но где же она, — она, единственный серьезный враг Бориса Сергеевича в эту минуту?

Отворились двери, и в комнату быстро вошла Марья Евгеньевна, красивая, стройная молодая брюнетка смуглого типа, с большими, черными, выразительными глазами. По словам Марьи Евгеньевны, ей двадцать пять лет. Глядя на нее, этому можно поверить. Она была свежа, с прелестным румянцем на щеках.

При виде Кривского Марья Евгеньевна просияла. Пришел кумир, и на лице ее разлилось такое счастие любящего создания, что генерал почувствовал в эту минуту и досаду и смущение.

Она подбежала к нему, обняла его и, держа его за руку, спросила:

— Отчего так поздно?

Она произнесла эти слова слегка вибрирующим контральто и остановила беспокойный любящий взгляд на Борисе Сергеевиче.

— Здоров?

— Здоров. Что мне делается?

— Отчего ж ты так поздно? Теперь восьмой час, а ты всегда приходишь в седьмом?..

Она как-то нервно спрашивала. Сейчас было видно, что перед вами женщина, поглощенная страстью и ревнивая. Страсть и ревность сказывались в дрожавшем голосе, в подозрительном взгляде, в нервных движениях хорошенькой головки и маленьких рук.

— Дела были. Дома был! — проговорил генерал, все более и более смущаясь перед предстоящим объяснением.

Но Марья Евгеньевна, с проницательностью женщины, поняла это смущение по-своему.

— Дома?.. Борис, и тебе не стыдно?

«Начинается!» — подумал Борис Сергеевич и заметил:

— Честное слово дома, Мари. Где мне быть?

Тогда она порывисто обняла его и прошептала:

— Прости, прости… Я верю… верю!.. Прощаешь?

— Охотно.

— Нет, ты прости как следует… Ты — святой человек, а я… я глупая, гадкая, подозрительная женщина, позволяю себе оскорблять моего кумира… Прости же, чтобы я поверила, что ты простил… Ну?..

Борис Сергеевич поцеловал в лоб молодую женщину, но, боже мой, если бы только она видела, какое комическое лицо было в это время у генерала, то бедной Марье Евгеньевне было бы жутко. По счастию, она не видала и подарила его одним из тех любящих взглядов, от которого у его превосходительства вдруг явилась храбрость сейчас же приступить к объяснению.

— Ты вечер, надеюсь, у меня?

— Видишь ли, Мари, я сегодня не могу… Мне…

— Ты где?

— В комиссии!..

— Ах, уж эти твои комиссии! Гадкие они!

Гадкие?! Напротив! Спасибо комиссиям. Они не раз выручали Бориса Сергеевича. Он в стольких комиссиях членом, что внезапно слетевший ответ нисколько не смутил Марью Евгеньевну.

— Бедный Борис… столько работы… столько занятий!

Однако пора начинать. Борис Сергеевич пересел на кресло, а Марья Евгеньевна уже беспокойно взглядывает на Кривского…

Пора!

Он кашлянул, и лицо его вдруг сделалось такое же серьезное, какое бывает у Бориса Сергеевича, когда он делает замечание чиновникам, опаздывающим на службу. Взор его бродил по ковру, и он заговорил тихим, мягким голосом:

— Мари, мне с тобой надо серьезно поговорить!

«Серьезно поговорить?»

Она взглянула на Кривского, но вместо лица увидала ровную белую дорожку пробора по голове.

Сердце у нее екнуло. Она вдруг вся выпрямилась, побледнела и приготовилась слушать.

— Я слушаю, Борис.

Марья Евгеньевна произнесла эти слова тихо и спокойно, так что Борис Сергеевич даже обрадовался. Начало обещало хороший конец. Быть может, обойдется без сцен.

Напрасно он не поднял головы.

Он увидал бы, как отлила вдруг кровь из-под нежной кожи лица молодой женщины, какой тревогой блистали ее взгляды и как сильно прижала она побелевшую руку к сердцу, словно желая умерить его биение.

— Обещай, Мари, только не перебивать меня.

Она собрала все свои силы, чтобы не выдать волнения, и сказала:

— Обещаю.

— Ты умная женщина, Мари, и ты поймешь…

Борис Сергеевич запнулся, а она уже поняла. Она все поняла и чувствовала, как замерло сердце и как вдруг все помрачилось в ее глазах. Он только начал, а для нее уже было все кончено.

Маленькая запинка была необходимой данью смущенного оратора. Маленькое усилие над собой, — и слова Бориса Сергеевича полились, мягким бархатным голосом с едва заметной дрожью.

Он говорил:

— Ты умная женщина, Мари, и ты, конечно, поймешь, что в жизни людей бывают обстоятельства, когда человек невольно делается рабом их. Что делать? Приходится с ними считаться и часто покорять требования сердца голосу рассудка, сознавая в то же время невозможность поступить иначе… И вот, Мари, я нахожусь в таком именно положении… Я должен принести свою привязанность, горячую привязанность, в жертву долга перед обществом, среди которого я живу. Если бы я был из числа тех людей, которым недоступны высшие интересы, тогда к чему жертвы, но моя дорога — не их дорога… Я должен…

Борис Сергеевич продолжал в том же тоне, изумленный и обрадованный, что Марья Евгеньевна хранила мертвое молчание. На одном из самых, по его мнению, удачных мест он поднял голову, чтобы взглянуть, какое впечатление произвела его речь, и окончание замерло на его устах.

Молодая женщина глядела на него пристальным страдальческим взглядом. Казалось, она собралась выпить всю чашу до дна. Борис Сергеевич ожидал сцен, упреков, слез, — и вдруг вместо этого — убийственное молчание.

Чего она молчит? Лучше бы упрекала, плакала!

Но она не упрекала, не плакала. А, кажется, могла бы упрекнуть. Не он ли ухаживал за ней, за замужней женщиной? Не он ли был причиной, что Марья Евгеньевна оставила мужа, хотя Борис Сергеевич был против такого «решительного», по его мнению, шага; не он ли обещал всегда помнить ее «жертву»?..

Пауза становилась тягостной.

— Что ж вы остановились? Вы еще не кончили? — проговорила наконец молодая женщина.

— Мари!

— Послушайте, Кривский… оставьте это имя… Теперь не нужно… Кончайте поскорей, — серьезно заметила она.